Занятие меня неожиданно увлекло, благо мусора было завались, так что я пил и кидал, кидал и пил. Проявлял истинно классовую ненависть! Мазал, конечно, безбожно, но ведь могу и горстями! А силушки много! Как дробовиком… ик!…выходит.
Ну и сбил её к ядрене фене. Правда, почувствовать моральное удовлетворение не успел, так как массивный золотой обруч, взяв в подруги безжалостную стерву гравитацию, со всей своей дури блямзнул мне по лицу!
В глазах замельтешило. Да нет, всё намного хуже, зрение пропало нафиг! Сплошь какая-то пестрота, таблички, цифры, вопросики, еще таблички. Ну вот, доигрался. Или допился? Чего там?
Разобрать было очень сложно, но я был вдумчив, зорок, внимателен к мелочам и… ничего не понимал. Мешала одна табличка, висящая перед всеми и не шевелящаяся с места, несмотря на все мои усилия. Там был какой-то текст, какие-то закорючки…
' ***рия ****ц*** не ***** вла****. Вы хотите ****ть в**д**е?'
— Ч-то за… лицензивонное соглашательство⁈ — пьяно возмутился я, пытаясь мыслью попасть в «НЕТ», которое было где-то там рядом с «ДА». Нафиг мне это всё, верните зрение, я хочу лежать и думать о высоком! Мне не нужно переустанавливать винду! И устанавливать различную гадость!
Ну вот, дотыкался, попал в «ДА». Ладно, проклятая табличка исчезла, а остальные шевелятся. В смысле не сами, а я их шевелю, поэтому могу ушевелить их с глаз долой
и из сердца вон. Всё, наконец-то я снова вижу! Но плохо. Что-то мешает, давит на морду лица. Попытки поднять руку ничего не дали, а вот блестящая идея повернуть лицо набок принесла мне желанное облегчение и небольшой звон в ушах от упавшего на мол предмета. Тот вскоре исчез, печально прозвенев по полу, а я, убаюканный мыслью о восстановлении мирового порядка, не нашел в себе сил вернуть рожу в исходную позицию… и заснул.
— Вот он где! — прервал мой блаженный сон женский раздраженный голос с визгливыми нотками, — Мы с ног сбились! Мы волновались! А он спит! Нажрался, скотина, и спит себе! Гад! Козёл! Сволочь! Почему без нас⁉
— Ой, сколько бутылок возле трона… — протянул еще один голосок, бывший куда милее и почему-то навевающий мне сплошь эротические фантазии грязного толка.
— А он спит! Мы волнуемся, а он дрыхнет! Под окнами тысячи разумных орут, а он почивать изволит! — зарычал менее нежный голосок, от звуков которого мне тут же почудилось, что дальше пребывать в покое и согласии явно не судьба.
Так, стоп, какие нафиг тысячи? Какого народу?
Сделав над собой усилие, я раскрыл глаза, а затем попытался встать на ноги, но что-то пошло не так, в результате заставив меня, под победный вопль кого-то рыжего «Пьянь!» с грохотом покатиться… по ступенькам. Ну, это помогло прийти в себя.
— Я не сплю! — медленно воздевая себя на ноги, оповестил я окружающих, то есть гневно сопящую Тами с руками в боках, да Матильду, прижавшую свои верхние конечности к собственной груди в молитвенном жесте, — Что за шум, а драки нету?
— Мач! — рявкнула рыжая, надуваясь как маленький шарик, а затем, внезапно, выпучив на меня глаза, замерла соляным столбом. Совсем замерла, так и осталась надутая.