Митяй, разгоряченный работой и успехом, подпрыгивал на месте:
— А пилить-то как легко! Не то что топором — спина не болит, руки целы!
Прохор, вытирая пот с лица засаленным рукавом, кивал:
— И ровно как! Ни одной кривой, ни одной с задирами! Загляденье!
Я посмотрел на солнце — уже низко, скоро стемнеет. Машина торба опустела, квас выпит, а нам ещё домой добираться.
— Хватит на сегодня, орлы! — скомандовал я, вытирая пот со лба. — Солнце садится, а нам ещё в Уваровку вернуться засветло.
Мужики аж приуныли, как ребятня, у которой конфету отобрали. Лица вытянулись, будто праздник закончился. Прохор, почесав бороду, буркнул, глядя на штабель оставшихся брёвен:
— Барин, ещё бы бревно… Одно бы только, а? Быстро управимся, пока совсем не стемнело.
Я покачал головой, хотя самому хотелось продолжать — азарт разбирал, как в молодости на охоте:
— Завтра, Прохор. Завтра с утра пораньше вернемся и еще напилим. А сегодня хватит — и так больше, чем планировали, сделали. Петь, пошли, колесо приподнимем на ночь из воды.
Мы с Петькой взялись за лебёдку, звёздочки клацнули, проворачиваясь, и колесо медленно поднялось над водой, оставляя капли, что блестели в закатных лучах, как золотые монеты. Пилы замерли, каретка затихла, только Быстрянка ворчала, перекатываясь через камни, будто жалуясь, что работу прервали, когда она только вошла во вкус.
— Завтра еще поработаешь, красавица, — шепнул я реке, похлопав колесо по мокрому боку.
Итог дня превзошел все ожидания: двадцать четыре доски, ровные, как мечта любого плотника, да двенадцать обрезков с краёв брёвен — разной толщины, но для ангара сгодятся на обрешетку или настил. Запах смолы витал в воздухе, как трофей удачной охоты. Мужики, не переставая говорить и обсуждать каждую мелочь, складывали доски в аккуратные штабеля.
— Хороши! — восхищался Илья, поглаживая шершавой ладонью гладкую поверхность. — Как масло!
— И без зазоринки! — вторил Прохор, прищуривая глаз и глядя вдоль доски. — Ровнее стрелы!
Я обошел лесопилку, проверяя, все ли в порядке: колесо поднято, кривошип застопорен, каретка с пилами зафиксирована. На душе было легко и спокойно — сработало, чертежи не подвели, механизм действует как надо.
— Грузим в телегу, мужики, — велел я, глядя, как Митяй пытается обхватить сразу три доски. — Аккуратнее, не торопись, малой, еще успеем. Собираемся домой, в Уваровку! Завтра с рассветом вернемся.
Пётр, подхватив несколько досок, вдруг остановился, лицо его стало серьезным:
— Егор Андреевич, а ведь это… это же мы теперь сами можем что угодно строить! Не то что раньше — топором да пилой вручную, дай Бог за день десяток досок вытесать.
Я кивнул, чувствуя, как гордость разливается по телу:
— Потому и бился над этим, Петр. Чтоб легче было. Чтоб избы новые в Уваровке ставить, амбары, конюшни. Зима-то не за горами, успеть бы до снегов.
Погрузка шла быстро — мужики, несмотря на усталость, работали споро. Ночка, почуяв скорое возвращение домой, фыркала нетерпеливо, переступая с ноги на ногу. Наконец, телега была загружена: доски уложены ровными рядами, инструмент собран.