Выслушав обоих, я принял решение. Жёсткое, но необходимое.
— Вы воровали у своих же во время смертельной опасности. Отбирали еду у детей, обрекая их на голод. Создавали преступную группировку. В мирное время вас бы ждала каторга. Но сейчас — военное положение. Приговор — смертная казнь через повешение, которая состоится завтра на рассвете.
Митька рухнул на колени:
— Пощадите, барин! Я больше не буду! Клянусь!
Иуда молчал, только смотрел на меня с ненавистью. В его прозрачных глазах не было ни капли раскаяния.
— Уведите их, — приказал я дружинникам. — Усиленный караул. И позовите Безбородко в охранение — этот может попытаться воздействовать ментально.
Ночь прошла в подготовке. Я не любил публичные казни — они ожесточают людей, превращают смерть в зрелище. Но сейчас было важно показать: закон есть закон. Даже во время Гона, особенно во время Гона.
На рассвете почти весь острог собрался на центральной площади. Посреди возвышался собранный на скорую руку эшафот с двумя петлями. Осуждённых вывели под конвоем — Митька плакал и бормотал молитвы, Иуда шёл, глядя себе под ноги.
Я поднялся на помост, окинул взглядом собравшихся. Лица были суровыми, но понимающими.
— Жители Угрюма! — голос разнёсся над площадью. — Перед вами два человека, которые в час испытаний выбрали путь шакала. Пока вы делились последним с соседями, они крали, причём крали у своих же. Пока матери урезали свой паёк ради детей, эти отнимали еду у малышей. Они планировали грабежи и насилие.
Собравшиеся загудели, мрачнея на глазах. Женщина с тремя детьми прижала младшего к себе и отвернулась. Кто-то из мужчин сплюнул в сторону эшафота.
— Эти двое переступили черту, отделяющую человека от зверя. Они отреклись от человечности ради наживы. Закон военного времени прост и жесток, как сама война, но без него мы превратимся в стаю, где каждый сам за себя. А такая стая обречена. Пусть их судьба станет предостережением для всех, кто в час испытаний поддастся искушению. Мы — люди, и должны оставаться людьми даже перед лицом адских отродий. Закон и честь — это то, что отличает нас от тварей за стенами. Нарушивший закон становится врагом всего острога.
— Правильно! — выкрикнул кто-то из толпы. — Крысы поганые!
«Милосердие к виновным — это жестокость к невиновным». Так говорил мой отец, и этот урок я усвоил сполна.
Я заметил Бориса в первых рядах — он кивнул, подтверждая правильность решения. Рядом стояла Василиса, её лицо было бледным, но взгляд твёрдым. Она понимала необходимость происходящего. Чуть поодаль я увидел Черкасского — пиромант смотрел на осуждённых без жалости, скорее с презрением к тем, кто пал так низко.
Петли затянулись на шеях осуждённых. Митька всхлипнул, Иуда прохрипел:
— Проклинаю…
Я не дал ему закончить. Подошёл и лично вышиб табуретки из-под ног обоих. Верёвки натянулись, тела дёрнулись и повисли.
Так бесславно закончилась история двух воров, которые в чём-то были хуже Бздыхов за нашими стенами. Те хотя бы не прикидываются людьми.
Толпа молча смотрела, как покачиваются тела. Потом начала расходиться.