Широкие, залитые ровным светом фонарей проспекты центра сменились узкими, кривыми улочками, где в темноте едва мерцали тусклые лампы в тесных квартирах.
Роскошные особняки с лепниной и гербами уступили место обшарпанным доходным домам с тёмными провалами окон, а те, в свою очередь — мрачным, приземистым баракам и закопчённым фабричным корпусам.
Городская больница номер один была достойным венцом этого депрессивного пейзажа.
Она встретила меня облупленными стенами, с которых пластами сходила штукатурка, и разбитыми ступенями крыльца.
У ворот, освещаемых единственным тусклым фонарём, курили двое санитаров — усталые, заросшие щетиной мужики в засаленных серых халатах.
Я щедро расплатился с таксистом, дождался, пока его автомобиль скроется за поворотом, и шагнул в тень ближайшего дерева, обдумывая план.
Войти с парадного входа, представившись врачом?
Рискованно. Я был одет слишком хорошо для этого места.
Мой костюм кричал о принадлежности к другому, враждебному миру. Потребуют документы, удостоверение, вызовут начальство.
В государственных больницах к чужим докторам из элитных клиник относятся с глухой, застарелой ненавистью — как к конкурентам, ревизорам, шпионам министерства. Я привлеку слишком много внимания.
Войти как пациент? Вот это уже интереснее.
Система имперского здравоохранения, при всей её громоздкости и неэффективности, имела одну фундаментальную аксиому: больной всегда прав.
Точнее, больной всегда имеет право находиться в больнице. Его могут ругать, им могут помыкать, его могут лечить из рук вон плохо, но выгнать человека, обратившегося за помощью, на улицу — на это не пойдёт даже самый чёрствый эскулап.
Особенно если травма очевидна и пациент официально зарегистрирован в приёмном журнале.
Но для этого нужен был «входной билет». Настоящая, видимая травма. Что-то, что не вызовет сомнений, но и не создаст мне лишних проблем.
Я отошёл в самый тёмный угол двора, за мусорные баки, где меня точно не было видно с ворот. Снял пиджак и аккуратно повесил его на ржавый штырь, торчащий из стены. Закатал белоснежный рукав рубашки.
Внимательно осмотрел свою левую руку, прощупывая кости и суставы.
Вывих лучезапястного сустава. Болезненно, но не опасно.
Быстро вправляется, не оставляет последствий. И, что самое главное, даёт идеальный повод наложить шину и получить право на несколько часов отлежаться в больничном коридоре, наблюдая за происходящим.
Идеальная травма для моих целей.
Я взялся за собственное запястье правой рукой, нащупав суставную щель. Сделал глубокий вдох, готовясь к короткому, но неприятному ощущению. И — резкое, выверенное с анатомической точностью движение.
Рванул и провернул кисть одновременно.
Тихий, влажный щелчок. Острая, почти обжигающая боль пронзила руку от пальцев до самого локтя. Я сжал зубы.
Для существа, которое помнило агонию медленного распада от древнего проклятья, это было не более чем укус назойливого насекомого.
Запястье неестественно выгнулось, головка лучевой кости выскочила из своего гнезда. Отлично.
Теперь я не подозрительный тип в дорогом костюме, шпионящий в ночи. Я — обычный пострадавший, нуждающийся в помощи. Я стал частью системы, войдя в неё через единственную дверь, которая всегда открыта. Дверь боли.