Поцелуй углубился — она, не он. Она раздвинула его губы своими, и его язык коснулся её — осторожно, вопросительно, — и она впустила, и вкус виски заполнил рот, и его рука на её затылке сжалась — коротко, рефлекторно, — и она потянулась ближе, и их тела соприкоснулись — грудь к груди, бедро к бедру.
Его руки обняли её. Притянули ближе. Не грубо — просто ближе. Его губы сместились на её шею — в то место за ухом, которое он нашёл ещё в первую ночь, и она вздрогнула и закрыла глаза, и её пальцы сжали ткань его футболки.
— Генрих, — прошептала она.
— М?
— Не торопись.
— Не буду.
Он не торопился. Целовал — медленно, с остановками. Шея, ключица, плечо, обнажённое съехавшей футболкой. Его руки скользили по её спине — не хватая, а лаская. Его ладони — большие, горячие — легли на её рёбра, и она чувствовала каждый палец, каждый нажим, и её тело отвечало раньше, чем голова давала разрешение: прогибалось навстречу, подставлялось, тянулось к его теплу.
Он снял с неё футболку — медленно, глядя ей в глаза, давая время, давая выбор. Она не остановила. Потянула руки вверх — сама — и футболка соскользнула, и ночной воздух коснулся кожи, и его глаза прошлись по ней в лунном свете. Без расчёта. С чем-то тихим, почти испуганным. Как у человека, который держит что-то и боится сломать.
— Ты красивая, — сказал он. И в этот раз — это прозвучало иначе. Не констатация. Признание.
Она потянулась к его лицу. Провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по губам. Он закрыл глаза. Впервые — закрыл глаза при ней. Его ресницы дрогнули. Его губы приоткрылись под её пальцами. Он — отдал контроль. На секунду, на вздох — но отдал. И от этого — от того, что он позволил себе быть уязвимым, что его лицо расслабилось, что жёсткие линии стали мягкими — у неё перехватило дыхание.
— Иди сюда, — прошептала она.
Она легла на спину, и он лёг сверху — опираясь на локти, не всем весом, но достаточно, чтобы она чувствовала его: твёрдого, горячего, тяжёлого. Он целовал её шею — открытым ртом, медленно — и спускался ниже: ключицы, грудь, рёбра. Его губы — на её коже — оставляли жар, который не уходил, а копился, и она выгибалась навстречу, и её пальцы впивались в его плечи, и она слышала своё дыхание — сбитое, частое — и не узнавала его.
Его руки — на её бёдрах. Не грубо, но уверенно. Он знал, что делает, — и в этом знании не было показухи. Он двигался так, будто изучал её — не теоретически, не на расстоянии, а вот так, руками, губами, всем телом. Находил точки, от которых она вздрагивала, и возвращался к ним, и запоминал, и применял.
Она стянула с него футболку — рывком, нетерпеливо. Её ладони легли на его грудь — горячую, твёрдую. Она чувствовала его сердце — частое, сильное — под рёбрами. Провела руками ниже — по животу, по линии мышц — и он выдохнул. Резко, сквозь зубы.
— Эвелин.
— М?
— Если ты хочешь, чтобы я не торопился — не делай этого.
Она улыбнулась в темноте. И сделала снова.
Они раздели друг друга — не лихорадочно, не отчаянно. Медленно. По одному слою. Как разбирают — не стену, а упаковку. Осторожно, стараясь не порвать. Его руки — на её коже, её руки — на его. Переплетение пальцев, ног, дыхания.