Они лежали на этом островке ещё час. Не разговаривали. Не касались. Просто лежали — рядом, под одним небом, и солнце обжигало им кожу, и море шумело вокруг, и между ними было что-то новое. Что-то, у чего пока не было имени, но что они оба чувствовали — в тишине, в жаре, в запахе соли и кокосового крема.
Потом он сказал: «Пора», и они столкнули лодку обратно в воду, и поплыли домой. И на всём обратном пути его рука лежала на её колене — открыто, спокойно. Не как претензия. Как привычка. Как вещь, которая становится естественной, когда перестаёшь бороться.
Эта ночь на Багамах была первой, когда она пришла к нему сама.
Не он — к ней. Не его руки, не его инициатива. Она.
Это началось так. Эвелин лежала в спальне, слушала море, смотрела в потолок. Не могла уснуть. Думала. Обо всём сразу и ни о чём конкретном. О том, как он прыгнул в бассейн в одежде. О том, как посмотрел на неё на рынке — снизу, без брони. О его губах на её запястье. О его голосе — «последствия будут необратимыми» — и о его голосе — «я надеюсь». Два голоса, один человек. Она не знала, какому верить.
О его руках на её лице под дождём. О том, как его зубы прихватили её губу, и как от этого всё внутри стянулось в узел. О том, как он отпустил её у двери и ушёл — дышать. О том, что она хотела, чтобы он не уходил.
Она встала. Босиком прошла по тёмному коридору. Дверь гостиной была открыта. Он сидел в кресле, без света, только луна из окна. Бокал виски в руке.
— Не спишь? — сказала она из проёма.
Он повернул голову. Не удивился. Будто ждал.
— Нет.
— Почему?
— Привычка.
Она вошла. Села на диван напротив. Подогнула ноги. На ней — его футболка, старая, белая, из шкафа. Она была ей велика — съехала с плеча, обнажив ключицу.
Он смотрел. Молча. Его глаза следили за линией её плеча, за тканью футболки, за коленями.
— Ты носишь мои вещи, — сказал он.
— У меня нет своих ночных. Ты забыл положить.
— Не забыл.
Она моргнула.
— Ты специально?
— Мне нравится, когда ты — в моём.
Она хотела разозлиться. Хотела встать и уйти. Он специально не положил ей пижаму, чтобы она носила его вещи, пахла им, была завёрнута в него, даже когда он рядом нет. Манипуляция — тонкая, почти элегантная. И работающая. Потому что его футболка пахла им, и она носила её каждую ночь, и не хотела снимать.
Но вместо злости — она осталась. И посмотрела на него. На его лицо в лунном свете. На его руки — сильные, расслабленные, с бокалом виски. На его губы. На его шею — открытую, с выступающим кадыком.
— Генрих.
— Да?
— Поцелуй меня.
Он замер. Поставил бокал. Медленно. Аккуратно.
— Повтори.
— Не буду повторять.
Он встал. Подошёл. Сел рядом на диван. Близко — их колени касались. Его рука поднялась к её лицу. Большой палец — на скуле. Пальцы — в волосах.
— Ты уверена?
— Нет. Поцелуй меня.
Он наклонился. Его губы коснулись её — мягко. Не жадно, не требовательно. Тепло. Медленно. Как целуют, когда есть время, когда не нужно доказывать, завоёвывать. Просто — касание. Его дыхание — тёплое, с привкусом виски.
Она ответила. Не зло, как в первую ночь, не от ярости. Тихо. Осторожно. Её ладони легли на его грудь — не упираясь, не отталкивая. Чувствуя его сердцебиение под пальцами. Быстрое. Неровное. Он волновался. Она волновалась. Два человека, которые впервые в жизни не знали, что делать с тем, что чувствовали.