Она открыла глаза. Его лицо — близко. Его пальцы — на её щеке, с кремом, пахнущим кокосом.
— Ты издеваешься.
— Я забочусь.
Но он улыбался. И она — тоже. И на секунду — на одну бесконечную секунду — они были просто мужчиной и женщиной в лодке посреди океана. Без прошлого, без будущего. Только — это.
Потом мотор завёлся. Лодка развернулась. Они поплыли дальше — вдоль рифа, мимо маленького островка с одинокой пальмой.
— Хочешь причалить? — спросил он.
— Там что-то есть?
— Ничего. Песок и пальма. И тишина.
Они причалили. Вытащили лодку на песок — он тянул, она помогала, и их руки скользили по мокрому борту, и она думала: вот так выглядит совместное усилие. Обычное, физическое, простое. Не его приказ — совместная работа. Впервые.
Островок был крошечным — двадцать шагов от одного берега до другого. Пальма, покосившаяся от ветра. Песок, белый, горячий. Вода — со всех сторон, до горизонта. Ни одного человека. Ни одного.
— Здесь нет охраны, — сказала она.
— Здесь — нет, — подтвердил он. И в его голосе она услышала что-то, чего раньше не замечала: облегчение. Будто он тоже — тоже — устал от чужих глаз.
Она легла на песок. Он лёг рядом — не касаясь, на расстоянии вытянутой руки. Небо над ними — ослепительно голубое, без единого облака. Жара давила на веки, на грудь, на мысли. Всё замедлилось — время, ветер, дыхание.
— Генрих.
— М?
— Расскажи мне что-нибудь, чего ты никому не рассказывал.
Тишина. Плеск воды. Крик чайки.
— Я боюсь воды, — сказал он.
Она повернула голову. Посмотрела.
— Ты управляешь лодкой. Ты плаваешь каждый день.
— Я научился. Специально. В восемнадцать. Пришёл к бассейну и прыгнул. Тонул три раза, пока инструктор не вытащил. Потом — ещё раз. И ещё. Каждый день, три месяца. Пока не перестал тонуть.
— Зачем?
— Потому что страх — это слабость. А я решил не быть слабым.
— Это не так работает. Страх не уходит. Ты просто учишься делать вид.
— Этого достаточно.
— Нет, Генрих. Недостаточно.
Он повернулся к ней. На боку, опираясь на локоть. Его тень накрыла её лицо — и стало прохладнее, легче.
— Ты думаешь, я всё ещё боюсь?
— Я думаю, ты всё ещё прыгаешь. Каждый день. В вещи, которые тебя пугают. И называешь это силой. А это — война с собой.
Он молчал. Долго. Песок между ними — горячий, мелкий. Его глаза — прищуренные от солнца, без очков — были открытыми, незащищёнными. Она видела в них то, что он обычно прятал: не сталь, не контроль. Усталость. Глубокую, давнюю усталость человека, который никогда не позволял себе остановиться.
— Может быть, — сказал он наконец. — Но другого способа я не знаю.
— Я могла бы научить.
Это вырвалось — неожиданно, негромко. Она сама не поверила, что сказала это. Но слова уже висели между ними, и забрать их обратно было нельзя.
Он посмотрел на неё — внимательно, серьёзно. Потом протянул руку и убрал песчинку с её щеки. Одним пальцем. Так осторожно, будто боялся повредить кожу.
— Попробуй, — сказал он тихо.
И в этом «попробуй» было больше доверия, чем во всех его словах за все эти дни. Он — отдал. Не контроль. Не власть. Возможность. Крошечную, хрупкую — но возможность.