Грудь будто сдавили раскалённые обручи, горло саднило, словно его драли невидимые когти. Мышцы сводило судорогой, тело непроизвольно дёргалось в напрасных потугах освободиться. Разум оставался кристально ясным, почти безмятежным. Я умер однажды, и смерть для меня потеряла ореол таинственности.
Яотказываюсь умирать на потеху ликующей толпе!
Из последних сил потянувшись к девственной, дремлющей искре магии, я ударил стальной волей по угасающему телу. Каждый клочок кожи пылал, разум плавился в агонии, но я упрямо тянулся к этому крошечному углю.
Сознание меркло, поглощаемое беспросветным мраком. Жизнь вытекала по капле, будто кровь из открытой раны. Перед внутренним взором проносились обрывки воспоминаний: давно забытые лица, где-то виденные пейзажи, невнятные образы, утратившие чёткость.
Редкие проблески угасающего разума заставляли тщетно цепляться за реальность, замечать странные, неуместные мелочи. Вот в толпе мелькнуло перекошенное от ужаса лицо старика. Вот отразились в металлической крыше далёкого здания блики полуденного солнца.
Искра дрогнула, вспыхнула чуть ярче. В груди разгорелось тепло. По венам будто пронёсся раскалённый добела поток, прожигая насквозь. Боль на миг стала нестерпимой, запредельной, почти невыносимой. А затем…
Верёвка, секунду назад дрожащая под весом моего тела, лопнула. Слабый, почти призрачный импульс магии, поданный остатками гаснущего сознания, истончил грубые волокна.
С грохотом моё тело рухнуло на покрытую снегом брусчатку. Воздух прибоем ворвался в истерзанные лёгкие.
Я захрипел, судорожно вдыхая, кашлял и никак не мог надышаться. В горле клокотало, в ушах стоял протяжный звон. Перед глазами плясали цветные пятна.
Толпа потрясённо застыла, глядя на меня. Тишину нарушали лишь мои хриплые вдохи да недоумённый гомон, рождённый сотнями глоток.
Сознание постепенно прояснялось, осколки мыслей неохотно складывались в единую мозаику. Боль в груди утихала, дышать становилось легче. Я сделал несколько судорожных вдохов и с удивлением отметил, что мучившая меня тошнота и головокружение исчезли. Пробудившийся дар выжег отраву из тела.
Это заставило меня улыбнуться, несмотря на кровь, окрасившую мои зубы.
Тем временем распорядитель, опомнившись, яростно взревел:
— Что встали, олухи? Живо тащите новую верёвку! Бунтарь понесёт заслуженную кару!
Двое крепких молодцов понятливо кивнули, но тут толпа недовольно загудела. Сотни голосов сливались в единый протестующий хор:
— Это знак! Божий знак!
— Нельзя вешать дважды!
— Хватит крови на сегодня!
— Отпустите Платонова!
Поражённый столь внезапной переменой распорядитель застыл с открытым ртом. Ропот толпы становился всё громче, настойчивее. Люди подались вперёд, сжимая кулаки и сверкая глазами. Казалось, ещё немного, и они ринутся к эшафоту, сметая стражу.
Я не спускал глаз с церемониймейстера и читал его мысли, словно открытую книгу.
Взгляд мужчины скользнул по рядам стражников — две дюжины человек против разъярённой толпы. Смять их не составит труда. И пусть бунтовщиков потом переловят и повесят, но сейчас… Казнь сорвётся, начнутся беспорядки, а там и князь спросит, кто допустил такое? Нет, не стоит доводить до греха. Тем более что небеса и впрямь явили знак — верёвка не выдержала.