— Это я у вас должен спрашивать, что происходит. Так вы меня охраняете? Двое головорезов подобрались к лагерю, пока ваш дозорный дрых без задних ног. Если бы не моё воинское умение, лежать бы мне сейчас бездыханным.
Могилевский ошарашенно заморгал. По лицу видно — в толк не возьмёт, как неумелый аристократишка управился с матёрыми убийцами.
Захар меж тем метался вокруг меня наседкой.
— Ой, барин мой дорогой! Что ж делается! — причитал Захар, дёргая себя за клочковатую бородёнку. — Ушицу бы вам согреть, травок заварить… Да как же вы так управились-то с душегубами⁈
— Не причитай, Захар, — оборвал я его метания. — Лучше проверь, живы ли эти молодцы.
— Батюшки-светы! — всплеснул руками слуга, опасливо приближаясь к телам. — И то верно, барин. Ох, не к добру это, не к добру… Отродясь вы так не дрались! То есть, простите великодушно, может, и дрались, да я запамятовал…
— Не мельтеши под ногами! — рыкнул сержант.
Однако слуга только махнул рукой и продолжил причитать:
— Вот ведь лиходеи какие! На ночь глядя, к честным людям… А ну как они не одни были? Может, там ещё прячутся, а? Ой, что ж теперь будет-то, что будет…
Вот ведь шут!
— Сержант, здесь ещё один! — заорал вдруг боец, споткнувшись о неподвижное тело в кустах.
— Говорил же, их было двое, — бросил я равнодушно.
И тут же рявкнул командирским басом:
— Перевяжите этому раны! Допросить его нужно, и живо!
Солдаты невольно вытянулись и бросились выполнять. Даже Могилевский дёрнулся, будто ужаленный, но тут же смерил разгневанным взглядом и меня, и своих подчинённых, заметавшихся вокруг. Взгляд его не сулил им ничего хорошего. Понять его можно, нарушение субординации во всей красе.
Ничего, пускай привыкает. Инициативу он уже упустил, да и передо мной виноват. Должен был обеспечивать безопасность, а сам проворонил убийц. Так что теперь только и может, что сверкать глазами да показывать расторопность.
Пока пленника обматывали бинтами, сержант оттянул ворот его рубахи и присвистнул сквозь зубы:
— Каторжная птичка! Сидел за разбой и душегубство, ни много, ни мало. Где ж вы, Платонов, таких друзей отхватили?
На коже несостоявшегося головореза виднелось зажившее клеймо в виде уже порядком оплывшего черепа.
— Допросить сможете? — кивнул я на пленника.
Так-то я и сам умею вытягивать из людей информацию. Особенно из тех, кто на этом свете загостился. Вот только методы сильно удивят окружающих своей радикальностью.
А для душегуба вопросы от сурового вояки будут звучать солиднее, чем от хилого дворянчика.
Сержант на мой вопрос только кивнул.
Глаза убийцы забегали. Губы скривились в злой усмешке:
— Не твоего ума дело, служивый. Захотели пришить щенка, вот и пришли. А ты не лезь, целее будешь.
Могилевский аж побагровел от наглости. Склонился к раненому и прошипел в бледнеющее от недостатка крови лицо:
— Ах ты, паскуда окаянная! Да я тебя в петлю самолично засуну и не поморщусь! А ну говори, кто подослал, не то живьём в этом лесу и закопаю!
Головорез скрипнул зубами, но угроза развязала его язык:
— Графиня это… Белозёрова. Сказала пацана извести за то, что дочку ейную опозорил. Мы, люди подневольные, делаем, что велят.