Мы с Аней поклонились. Она — низко, истово, как подобает благочестивой девице. Я — сдержанно, стараясь изобразить почтение, но не скатиться в лакейство.
— Андрей Петрович, Анна Сергеевна, — голос у священника был тихий. — Проходите. Ждал я вас. Степан Михайлович сказывал, дело у вас большое, суетное.
Он повел нас не к алтарю, а в маленькую комнатку при трапезной. Там, на столе стоял пузатый самовар и блюдце с колотым сахаром.
— Садитесь, — кивнул он на лавки. — Разговор у нас долгий будет. О душе, о семье.
Мы сели. Аня сложила руки на коленях, опустила глаза. Я сел рядом, чувствуя себя школьником на экзамене по предмету, который прогуливал весь семестр.
Отец Серафим не торопясь налил нам чаю. Это ожидание выматывало похлеще любого аврала.
— Ну, сказывай, раб божий Андрей, — наконец произнес он, глядя на меня поверх пара. — Зачем тебе венчание? Мода нынче такая пошла, или нужда прижала? Или, может, совесть взыграла?
Вопрос был с подвохом. Скажешь «мода» — выгонит. Скажешь «нужда» — заподозрит грех, «совесть» — начнет копаться в грязном белье.
Я вспомнил совет Ани. «Без своих штучек».
— Семью хочу, отец Серафим, — сказал я просто. — Дом, чтобы не пустой был. Чтобы было ради кого жить и работать. Одному — оно ведь как волк в лесу: вроде и свободен, а выть хочется.
Священник хмыкнул, отхлебнул из блюдца.
— Волк, говоришь… Степан сказывал, ты человек деловой. Машины строишь диковинные, землю роешь. Говорят, гордыни в тебе много. Мол, сам себе хозяин, и Бог тебе не указ.
Я почувствовал, как Аня напряглась рядом. Ее носок туфельки легонько коснулся моего сапога под столом. «Осторожно».
— Гордыня — грех, батюшка, знаю. Но и уныние — грех. А если сидеть сложа руки и ждать манны небесной — так и с голоду помереть недолго. Бог дал руки, дал голову. Разве не для того, чтобы ими работать? Я ведь не для себя одного стараюсь. Люди при деле, сыты, одеты.
— Сыты… — протянул он. — Это хорошо. Тело накормить — дело благое. А душу чем кормишь? Слыхал я, в церковь ты не ходок. Некогда, говоришь?
— Некогда, — подтвердил я, глядя ему в глаза. — Завод не остановить, печь не погасить. Там люди. Если я уйду молебны служить, а котел рванет — кто ответит? Я отвечу. И перед людьми, и перед Богом. Так что моя молитва — в труде.
Отец Серафим прищурился.
— «Труд — молитва»… инаковерием попахивает, сын мой. Но, — он помолчал, разглядывая меня, — глаза у тебя честные. Не бегают. И то, что не юлишь, не притворяешься святошей — это мне нравится. Иной придет, лоб расшибет в поклонах, елеем течет, а нутро гнилое. Ты же… жесткий. Как железо твое. Но ржавчины пока не вижу.
Он перевел взгляд на Аню.
— А ты, дочь моя? Готова за таким идти? Он ведь не спросит, устала ли, не спросит, хочешь ли. Попрет вперед, как тот его железный зверь, и тебя за собой потащит. Выдержишь?
Аня подняла голову. В глазах ее уже не было притворного смирения.
— Выдержу, батюшка. Я ведь тоже не из киселя сделана. Где он попрет — там я дорогу проложу. А где застрянет — там подтолкну.
Отец Серафим смотрел на нее долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулся — морщинки разбежались от глаз лучиками.