Мы поднялись в комнаты. Вода в умывальнике была холодной. Я смыл дорожную грязь, побрился опасной бритвой, стараясь не порезаться.
Аня возилась за ширмой долго. Шуршала платьями, что-то бурчала себе под нос. Когда она вышла, я невольно залюбовался. Скромное, темно-синее платье, гладко зачесанные волосы, минимум украшений. Никакой столичной фифы, просто благочестивая девица. Хамелеон.
— Ну как? — она покрутилась перед зеркалом. — Похожа я на кроткую невесту?
— Ты опасна, Аня. Ты можешь притвориться кем угодно. Даже святой.
— Это комплимент?
— Самый лучший. Пошли. Нельзя опаздывать. Пунктуальность — вежливость королей.
Мы вышли на улицу. Решили идти пешком — погода стояла чудесная, да и растрястись после дороги не мешало.
Екатеринбург жил своей неспешной, сытой жизнью. Купцы степенно вышагивали по тротуарам, приказчики бегали с поручениями, а извозчики ругались на перекрестках. Никому не было дела до нас. Никто не знал, что вот эти двое, идущие под ручку, не так давно обсуждали будущее этой империи.
А у меня в голове крутилось только одно: что сказать батюшке? Как объяснить ему, кто я такой, не раскрывая правды, от которой его удар хватит? «Я пришелец из будущего, батюшка. Там Бога отменили, потом вернули, а потом вообще черт-те что началось. А я вот решил тут у вас порядок навести».
М-да. Прямой путь в сумасшедший дом.
Впереди показались купола Екатерининского собора. Золото горело на солнце так ярко, что больно было смотреть.
Аня вдруг крепко сжала мою руку.
Я скосил на неё глаза. Она смотрела прямо перед собой, лицо каменное, но рука выдавала. Волнуется. Моя железная леди, которая не моргнув глазом лезла в пекло, боялась разговора о душе.
— Эй, — шепнул я. — Ты чего?
— Не знаю, — так же тихо ответила она. — Страшно. Вдруг он скажет «нет»? Вдруг он увидит… что мы не такие? Что мы чужие здесь?
— Мы не чужие, Аня. Мы делаем этот мир лучше. Разве не в этом смысл?
— Смысл — да. А канон — нет.
Мы подошли к массивным дубовым дверям. Я почувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору школы за разбитое окно.
Я глубоко вздохнул, набирая полные легкие воздуха.
— Прорвемся, — сказал я, скорее себе, чем ей. — Где наша не пропадала.
Потянул тяжелую ручку на себя. Дверь подалась неохотно, с тягучим скрипом.
Нас обдало запахом ладана, воска и вековой прохлады. Гул улицы мгновенно стих, оставшись где-то за спиной, в другом измерении. Впереди был полумрак, тишина и строгие лики святых, взирающие на нас с иконостаса.
Я переступил порог, чувствуя, как Аня прижимается к моему плечу. Начинался очередной экзамен в моей новой жизни. Экзамен не по химии, не по механике, а по человечности. И шпаргалок у меня не было.
* * *
Отец Серафим появился из бокового придела бесшумно, словно материализовался из воздуха. Сухонький, седой, в выцветшей, но опрятной рясе. Глаза у него были водянистые, но смотрели цепко, без старческой мути. Казалось, он видит не меня, не мой новый сюртук, а всё то, что я пытался спрятать: и «Ерофеича», и нефть, и тот факт, что я вообще не отсюда.