— Ну что, господа концессионеры, — сказал я, засучивая рукава. — Приступим к таинству превращения грязи в золото. Или хотя бы в подошву.
Процесс очистки мазута мы начали еще с утра. Это в теории всё звучит красиво: «отфильтровать». На практике это означало, что мы с Архипом и парой дюжих помощников цедили густую, вонючую жижу через слои речного песка и прокаленного древесного угля.
Мазут сопротивлялся. Он тек лениво, неохотно, забивая фильтры каждые полчаса. Мы матерились, меняли уголь, снова цедили. К обеду я был черен, как негр на плантации, а Архип смотрел на меня с немым вопросом: «Барин, а оно того стоит?».
— Стоит, Архип, стоит, — ответил я на его взгляд, вытирая руки ветошью, которая тут же стала черной. — Если мы хотим, чтобы наши колеса не развалились на первом же морозе, база должна быть чистой.
Теперь предстояло самое интересное. Химия.
В прошлом, точнее, в будущем, я знал, что в мазуте полно кислот и прочей гадости, которая сожрет любую ткань за месяц. Нужно было это нейтрализовать.
— Раевский, зольный щелок готов? — спросил я.
— Так точно, Андрей Петрович. Слабый раствор, как вы велели. Процежен через три слоя марли… простите, холстины.
— Лей.
Мы залили щелок в бочку с очищенным мазутом. Жижа зашипела, пошла мутными разводами. Я взял здоровенную мешалку — обычное весло, выструганное из доски, — и начал работать как миксером.
— Мешаем, пока рука не отвалится, — скомандовал я. — Потом дадим отстояться и сольем воду.
Архип подошел, отобрал у меня весло и начал ворочать им с такой легкостью, будто мешал манную кашу, а не сто литров вязкой смолы.
— Кашу из грязи варить — дело дурное, — пробурчал он себе под нос, но ритм держал идеально.
Я знал, почему он это делает. Не из-за жалованья и не из страха. Он просто верил. Верил, что этот сумасшедший барин, который притащил в тайгу паровые машины и заставил Демидова плясать под свою дудку, знает, что делает. Это доверие давило на плечи похлеще любого атмосферного столба. Ошибиться было нельзя.
Когда щелочная вода была слита, мы перешли к огню.
На дворе, под навесом, уже был сложен очаг. На нем стоял широкий, низкий котел — бывшая ванна для закалки клинков.
— Огонь малый! — крикнул я кочегару. — Едва-едва чтоб лизало дно. Если перегреем — полыхнет так, что до самого Екатеринбурга светло будет.
Мазут перелили в котел. Он заблестел на солнце черным зеркалом.
Я приладил к краю котла медную трубку, изогнутую буквой «Г», второй конец которой уходил в ведро с водой.
— Это зачем? — спросил Мирон Черепанов, который крутился рядом, с интересом наблюдая за процессом.
— Чтоб легкие фракции отводить. То, что испаряется, лучше сконденсировать, чем дышать этим. Нам с вами легкие еще пригодятся.
Нагрев пошел. Над котлом поплыло марево. Запах изменился — стал резким и удушливым, с нотками горелой резины.
Раевский стоял рядом с часами и тетрадью. Он был в своей стихии. Для него это была не грязная работа, а эксперимент.
— Температура? — спросил я, макая палочкой и стряхивая каплю на камень. Капля зашипела.
— Градусов сто двадцать, по ощущениям, — прикинул я. Термометра у нас не было, приходилось работать «на глаз» и «на плевок». — Держим так. Пусть лишнее выкипает.