Сутки мы дежурили у этой «земляной духовки», поддерживая жар.
Когда мы откопали колесо и дали ему остыть, результат удивил даже меня.
Черная масса изменилась. Она перестала быть липкой. Поверхность стала матовой и плотной, похожей на очень твердую кожу или подошву старого кирзача.
Мирон подошел первым. Он взял кувалду, примерился и со всего размаху опустил ее на нашу «шину».
БАМ!
Звук был не звонким, как по дереву, и не лязгающим, как по железу. Глухой, утробный звук удара, как по чему-то живому. Кувалда отскочила.
На черной поверхности осталась вмятина. Мы склонились над ней, затаив дыхание.
Медленно и неохотно, но вмятина начала выправляться. Не до конца, след остался, но материал сыграл! Он поглотил энергию удара и попытался вернуть форму.
— Глядите-ка, — прошептал Архип потрясенно. — Дышит…
— Демпфер, — выдохнул я. — Работает! Даже без серы, черт бы ее побрал, работает!
Конечно, это была не современная резина. Это был скорее очень плотный, упругий композит. Но он не крошился, не трескался и амортизировал.
Я схватил нож, отрезал тонкую полоску от края, где наплыло лишнее. Полоска гнулась, пружинила.
— Архип, тащи лист железа! И ножницы!
Мы раскатали остатки массы в тонкий блин, прогрели и вырезали прокладку. Архип тут же раскрутил фланец на старом паровом котле, выкинул прогоревшую кожаную манжету и поставил нашу. Затянул болты.
Дал давление.
Тишина. Ни свиста пара, ни капель конденсата. Держит. Мертвой хваткой держит.
— Андрей Петрович, — глаза Мирона загорелись фанатичным блеском механика. — А ведь если полосу раскатать… да веревку внутри пустить в три ряда… Это ж ремень приводной! Кожаные тянутся, сохнут, рвутся. А этот — вечный будет! На станки да на пилораму!
Я хлопнул его по плечу, оставляя черный отпечаток.
— Молодец, Мирон! В корень зришь. Ремни, прокладки и уплотнители. Мы теперь сами себе хозяева.
Я посмотрел на наше первое черное колесо, кривое и грубое, пахнущее гарью, но наше.
— Но сначала — колеса, братцы. Сначала колеса. Потому что нефть сама себя не привезет. А без нефти вся эта империя, — я обвел рукой дымящие трубы, — просто куча холодного железа.
— Значит, ставим на поток? — деловито спросил Архип, уже прикидывая объем работ.
— На поток, — подтвердил я. — Варите мазут, режьте веревки. Зима близко, а нам еще обоз обувать.
* * *
Вечером в конторе было тихо, только трещала остывающая печь да шуршала бумага под пером Раевского, который дописывал дневной отчет. Я сидел за своим столом, вертя в руках кусок нашей черной резины.
Он был странный. Плотный, тяжелый, похожий на кусок старого, задубевшего гудрона, но теплый на ощупь. Сжимаешь пальцами — он поддается неохотно и туго, но возвращает форму. И не скользит.
Я плеснул на стол немного воды из кружки и провел этим бруском по мокрому дереву. Скрипнул, затормозил, вцепился в поверхность.
— Любопытно, — пробормотал я.
Раевский поднял голову от бумаг.
— Что именно, Андрей Петрович?
— Сцепление. Гляди, Илья. Вода ему ни по чем. Дерево мокрое и скользкое, а эта дрянь держит. Как кошка когтями.