Я снова потер бруском о столешницу. В голове сразу закрутилась мысль, простая и навязчивая, как комариный писк. Если он держит на столе…
Я посмотрел на свои сапоги. Добротные, яловые сапоги, сшитые местным шорником, но подошва — обычная чепрачная кожа. На сухой земле — отлично. На мокрой глине — как на коньках. А на камнях в ручье? Сколько раз мужики ноги ломали, поскользнувшись на мокром валуне?
Кожа намокает и разбухает, становится склизкой. Деревянные набойки стучат и скользят. Подковы — вообще смерть на гладком камне.
А это…
Я снова сжал черный брусок. Водонепроницаемый. Износостойкий — мы его молотком лупили, ему хоть бы хны.
— Саша, — сказал я, вставая. — А ну-ка, дай нож. Тот, сапожный, острый.
Я отрезал от бруска пластину толщиной в полпальца. Она отделилась с трудом, материал был вязким. Положил на пол и наступил сапогом. Поерзал.
Нога стояла как влитая.
— Вот оно, — выдохнул я. — Подошва. Вечная подошва.
Раевский подошел, поправил очки.
— Для обуви? Но она же… тяжеловата будет. И дышать нога не станет.
— Зато сухая будет, Саша! Ты вспомни Сеньку нашего. У него сапоги вечно каши просят, пальцы наружу торчат. А тут — приклеил, прошил, и ходи хоть по болоту. Ни вода не возьмет, ни грязь.
Я схватил лампу.
— Мне нужен сапог. Старый, который не жалко.
— Сейчас? — удивился инженер. — Ночь на дворе.
— Сейчас. Мысль — она как рыба. Упустишь — уйдет на дно.
Я вышел в сени и крикнул в темноту двора:
— Марфа!
Тишина. Потом скрипнула дверь людской, и на крыльцо вышла заспанная Марфа, кутаясь в шаль.
— Чего стряслось, барин? Пожар?
— Хуже, Марфа. Изобретение. Найди мне сапог. Любой. Чей-нибудь старый, дырявый, который на выброс готовили.
Марфа зевнула, перекрестила рот.
— Ох, Андрей Петрович, не спится вам… Ну, щас гляну. У Сеньки вроде были опорочки, он их в углу бросил, хотел собакам отдать.
Через пять минут она вернулась, держа двумя пальцами нечто, отдаленно напоминающее обувь. Сапог был страшен: подошва отходила, подметка стерлась до дыр, кожа задубела и потрескалась.
— Вот, — брезгливо сказала она. — Только вы бы его помыли, а то дух тяжелый.
— Помоем, — я забрал трофей. — Спасибо, Марфа. Иди спи.
В конторе я водрузил сапог на стол, предварительно подстелив ветошь. Раевский смотрел на это с ужасом эстета.
— Операция «реанимация», — объявил я. — Разогревай горелку, Саша. И мазут в баночке принеси, тот, жидкий, для склейки.
Мы работали часа два. Срезали остатки старой подметки, зачистили кожу рашпилем до шершавости. Вырезали из нашего листа новую подошву — с запасом, чтобы края загнуть.
Запах стоял специфический.
— Теперь клеим, — скомандовал я.
Намазали горячим мазутом и сапог, и резину. Приложили. Я вдавил изо всех сил, используя вес тела.
— Держи так, — бросил я Раевскому, а сам схватил шило и суровую дратву.
Без серы, без настоящей вулканизации, надеяться на один клей было глупо. Нужна механика.
Я пробивал отверстия, протягивал нить, затягивал узлы. Стежок за стежком, по кругу. Руки в мазуте, шило скользит, но подошва садилась намертво. Она облегала старую кожу, закрывала дыры, создавала новый, непробиваемый низ.