— Я не уверен, что умею — по-человечески.
— Попробуй.
Пауза. Он смотрел на океан.
— Был. Давно. В университете. Она была другой. Не из нашего мира. Обычная девушка. Училась на биологии. Собирала растения, смеялась громко. — Он замолчал. Потом: — Мой отец объяснил мне, что я не могу позволить себе отвлекаться. Что любовь — это слабость, которую используют против тебя.
— И ты поверил?
— Тогда — нет. Потом — да.
— А сейчас?
Он посмотрел на неё. Прямо. Без уклонок.
— Сейчас — не знаю.
Это «не знаю» стоило больше любого «да» или «нет». Потому что Генрих Мюллер не признавал незнания. Он всегда знал, всегда был уверен, всегда контролировал. А сейчас — не знал. И признал это. При ней.
На обратном пути он вёл машину медленно. Одна рука на руле, вторая — на её колене. Не сжимая, не лаская. Просто — тёплая, тяжёлая. Она могла бы убрать. Не убрала. И более того — положила свою ладонь поверх его. Его пальцы чуть сжались — благодарно, коротко.
У порога он поцеловал её. В лоб. Мягко, медленно. Его губы задержались — и сместились вниз, к виску, к скуле. Не поцелуй — путь. Его губы рисовали линию на её коже, и каждая точка, которой он касался, горела потом ещё долго.
Эвелин стояла на пороге, касалась пальцами лица — там, где только что были его губы. И чувствовала, как внутри — тихо, робко — разгорается что-то, чего она до смерти боялась.
На следующий день он предложил лодку. Маленькую, с мотором.
— Ты умеешь? — удивилась она.
— Я умею почти всё.
— Скромность — не из списка.
— Скромность — для людей, у которых нет оснований для уверенности.
Она закатила глаза. Но села в лодку.
Море было спокойным. Вода менялась — от прозрачной до бирюзовой, от бирюзовой до тёмно-синей. Генрих вёл уверенно — одна рука на руле, глаза за солнцезащитными очками. На нём — белая рубашка, лёгкие брюки. Ветер трепал волосы. Он выглядел моложе. Легче.
— Стой! — крикнула она. — Остановись!
Он заглушил мотор. Лодка покачнулась.
— Черепаха.
Она была огромной. Плыла рядом с лодкой — медленно, величественно. Панцирь — тёмно-зелёный, покрытый водорослями.
Эвелин перегнулась через борт.
— Осторожно, — Генрих мгновенно оказался рядом. Его рука — на её поясе. Рефлекс.
— Она красивая, — прошептала Эвелин.
— Знаешь, сколько они живут? Некоторые — больше ста лет. Они просто плывут. Каждый день. Не торопятся. Не борются. Просто — плывут.
— Звучит неплохо.
— Звучит скучно. Но, может, в этом и смысл.
Она обернулась. Он стоял рядом — близко. Солнце подсвечивало его лицо.
— Ты бы так смог? Просто плыть? Без плана, без цели, без контроля?
Он задумался. По-настоящему.
— Не знаю. Но здесь, сейчас — мне кажется, что мог бы попробовать.
Она улыбнулась. И в этой улыбке не было горечи. Просто — тепло.
Черепаха уплыла. Они сидели в лодке, покачиваясь на волнах. Его рука — на её колене. Её голова — откинута назад, глаза закрыты, лицо подставлено солнцу.
— Ты загоришь, — сказал он.
— Пусть.
— У тебя сгорит нос.
Он достал из сумки крем. Выдавил на пальцы. Нанёс ей на нос — аккуратно. Потом — на скулы. На лоб. Его пальцы двигались по её лицу — мягко, медленно. Больше, чем нужно для крема. Он просто — трогал. Рисовал её лицо пальцами. Запоминал.