Его пульс участился, когда они вышли на террасу.
Начиналась игра, в которой она была не игроком, а призом.
«Она станет моей. Не по принуждению — по выбору. И в этом будет моя победа.»
Он бросил на неё короткий взгляд — мимолётно, почти незаметно. Эвелин не отвела глаз. В её взгляде читалась не покорность, а вызов.
Глава 3. Провокация
Генрих неторопливо шёл рядом с Эвелин. Когда она приблизилась к двери на террасу, он опередил её на шаг, плавно взялся за ручку и широко распахнул створку. Движение вышло естественным, почти незаметным — без показной услужливости, но с той безупречной выверенностью, которая выдаёт человека, привыкшего управлять ситуацией.
Он не произнёс ни слова, не попытался задержать её взглядом или коснуться. Лишь едва склонил голову, обозначая жест: путь свободен. Девушка на мгновение замерла, встретив его взгляд. В её глазах промелькнуло что‑то неуловимое — то ли благодарность, то ли настороженность. Затем она шагнула вперёд, переступив порог террасы.
Эвелин вышла первой. Ей нужно было пространство. Внутри ресторана воздух казался тяжёлым, наполненным чужими взглядами и шёпотом. Здесь, под открытым небом Гонконга, она могла хотя бы притвориться, что контролирует ситуацию.
За спиной тихо закрылась дверь.
Она не обернулась. Уже знала, кто вышел следом.
Он встал рядом, чуть ближе, чем принято. Не касаясь. Почти.
Терраса встретила их ветром.
Дождь шёл ровно, без истерики — как фон, который подчёркивает тишину. Огни гавани дрожали в воде, небоскрёбы растворялись в тумане.
— Не знал, что дочь Джеймса Смита окажется настолько прекрасна, — произнёс он. Голос Генриха звучал ровно, низко, с едва уловимой хрипотцой, будто каждое слово давалось ему с лёгким усилием — не от напряжения, а от сосредоточенности.
Она посмотрела на него коротко, оценивающе. Старше. Намного старше. Внутри вспыхнуло странное сочетание раздражения и любопытства:«Кто он? Почему смотрит так, словно уже знает обо мне всё? И почему его слова звучат не как комплимент, а как констатация факта — будто моя красота лишь деталь в какой‑то его схеме?» Взгляд прямой, изучающий, без тени смущения. Карие глаза, тёмные в сумерках террасы, смотрели с какой-то первобытной властностью. Генрих Мюллер был тем, кто привык получать то, что хочет.«И сейчас он смотрит на меня, как на вещь, которую намерен заполучить.» Эта мысль кольнула, но Эвелин сдержала порыв отступить или опустить глаза.
— А вы кто? — ответила она вместо подтверждения. В голосе — ни дрожи, ни вызова, лишь холодная вежливость, за которой пряталась насторожённость.«Он не представился сам. Значит, ждёт, что я спрошу. Хорошо. Спрошу. Но не покажу, что мне интересно.»
Его губы едва заметно дрогнули — не улыбка, а тень улыбки, намёк на то, что он оценил её сдержанность.«Она не спешит раскрываться. Интересно.»
— Генрих Мюллер, — представился он.
Он не протянул руку. И не извинился за то, что стоит слишком близко — так, что она могла уловить лёгкий аромат его парфюма: древесный, с горьковатой ноткой. Это вторжение в личное пространство заставило её сердце биться чуть чаще, но Эвелин не подала виду.«Мюллер. Фамилия звучит… весомо. Не просто человек из толпы. Опасный? Безусловно.»