— Я уже думаю. Я хочу работать, — её ответ прозвучал резко, без сомнений. Внутри всё сжалось в тугой узел: смесь вызова, упрямства и едва заметного страха. Она не собиралась показывать слабость, не собиралась поддаваться давлению. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но она быстро расслабила их, усилием воли возвращая лицу безразличное выражение.
— Ты будешь работать. Но не так, как тебе кажется. — Это окончательно и не обсуждается.
Пальцы непроизвольно вцепились в подлокотники кресла, ногти впились в кожу — она боролась с желанием вскочить и закричать. Лицо ещё хранило привычную маску хладнокровия, но внутри всё пылало. Кровь стучала в висках, слова отца эхом отдавались в голове, будто удары молота.
— Ты говоришь о браке. — Её голос дрогнул лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы маска дала трещину. Эвелин почувствовала, как по щекам разливается жар — смесь гнева, унижения и бессильной ярости. Она сжала челюсти так сильно, что заныли зубы. В глазах потемнело от нахлынувшей волны негодования. Как он смеет сводить её будущее к банальной сделке?!
В груди разрасталось ощущение, будто её загнали в клетку. Свобода, которую она только начала ощущать, рассыпалась в прах от одного его предложения. Эвелин вспомнила свои мечты о карьере, о самостоятельности, о том, чтобы доказать ему — и себе — что она способна на большее. И теперь всё это рушилось под тяжестью его «стратегии».
— Я говорю о стратегии, — его пальцы ритмично постукивали по кожаной обивке сиденья. Этот жест говорил больше, чем любые слова. Он не терпел пререканий, не признавал обсуждений. Для него мир состоял из чётких правил, где каждый занимал отведённое место.
Эвелин почувствовала, как к горлу подступает ком. Она с трудом сглотнула, пытаясь вернуть контроль над собой. Её взгляд скользнул по отцу. Всё в нём говорило о власти и контроле. О том, что он привык получать желаемое, не считаясь с чувствами других.
— О фигурах на доске, — его голос прозвучал почти небрежно, но в этой небрежности заключалась вся суть их отношений. Подобное отношение стало привычным — он и семью воспринимал как объект инвестиций, как часть своего грандиозного плана. Но Эвелин не могла сказать наверняка: всегда ли это было так? Или она просто отказывалась видеть правду до этого момента?
— Это одно и то же в твоей игре, — слова вырвались сами собой, острые, как бритва. Она уже не пыталась скрыть эмоции — гнев, презрение, отчаяние смешались в единый клубок. Эвелин понимала: сейчас решается нечто большее, чем её будущее. На кону была её личность, её право на выбор. И она не собиралась сдаваться без боя.
— Каждый человек — ресурс, — произнёс он. — Особенно моя дочь.
Телефон в руке Джеймса завибрировал, прерывая их разговор. Звук раздался резко, как удар хлыста, и Эвелин невольно вздрогнула.
— Да… — короткая пауза. Его голос стал ниже, приобрёл ту особую тембральную глубину, которую она знала с детства — знак, что дело серьёзное. — Кавалли? Я знаю. Нет. Я сам разберусь.
Имя повисло в воздухе, как раскат грома. Без объяснений. Но в тоне Джеймса мелькнуло то, чего она почти никогда не слышала — искреннее признание силы противника. Это было странно, почти пугающе: её отец, человек, привыкший считать себя вершителем судеб, признавал чьё‑то превосходство.