Время от времени она ловила на себе взгляды мужчин — оценивающие, любопытные, а порой и откровенно хищные. Рядом с ней сидела жена одного из промышленников — её глаза метали молнии, губы сжимались в тонкую линию всякий раз, когда чей‑то взгляд задерживался на Эвелин. Другие женщины за столом вели себя схожим образом: вежливо улыбались, когда это требовалось, сдержанно кивали, отвечали лишь на прямые вопросы. Они знали своё место в этой иерархии — быть украшением, но не участником.
Эвелин оставалась невозмутимой. Она улыбалась, когда это было необходимо, вежливо отвечала на редкие вопросы, но её мысли были далеко. Внутри неё бушевала буря, но снаружи — лишь ледяное спокойствие. Она знала: её роль здесь — наблюдать, анализировать, выжидать. И ни на секунду не показывать, что скрывается за этой безупречной маской.
Разговор за столом становился всё более оживлённым. Кто‑то упомянул о новом контракте с европейскими партнёрами, кто‑то заговорил о рисках, связанных с политической нестабильностью в регионе.
Генрих поймал себя на том, что наблюдает за её руками. Тонкие пальцы, спокойные движения, никакой суеты. В ней не было страха. Это раздражало и притягивало одновременно. Он привык к реакциям — к желанию понравиться, к скрытой нервозности. А здесь — лёд. Чистый, прозрачный лёд. Эвелин чувствовала его взгляд, но не позволяла себе даже мимолётного взгляда в его сторону. Она знала: любое неосторожное движение может быть истолковано как слабость. А слабость здесь — непозволительная роскошь. Однако она не знала, что её присутствие здесь — не случайность, но догадывалась.
— Ваша дочь редко появляется на подобных встречах, — произнёс он, обращаясь к Джеймсу, сохраняя лёгкую улыбку.
— Она учится, — ответил тот. Фраза прозвучала как предупреждение.
Генрих слегка склонил голову. Он понимал намёк: девочку выводят в свет не ради праздного интереса. Её показывают.
За столом заговорили о совместных проектах, о благотворительных инициативах, о защите инвестиций. Слова были мягкими, но за ними ощущалась напряжённость — словно где-то глубже шёл иной разговор, без свидетелей.
Когда подали десерт — манговый десерт с помело и саго, — Джеймс поставил бокал.
Генрих встал без спешки, аккуратно поправив манжету. Каждое его движение выдавало привычку к контролю — ни суеты, ни лишних жестов.
С террасы второго этажа открывался вид на сад: карликовые сосны, каменные фонари, пруд с неторопливо плавающими карпами.
Несколько секунд они молчали. Мужчины, привыкшие к шуму переговоров, ценили паузы — в них рождались самые весомые решения. Дождь шептал вокруг, наполняя тишину своим ритмом.
— Некоторые вопросы будут закрыты, — произнёс Джеймс, глядя на размытые огни города сквозь пелену дождя. Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась сталь. — Если всё пройдёт так, как мы планируем.
Генрих повернулся к нему. В его глазах мелькнул холодный расчёт: разум прокручивал варианты, просчитывал последствия, взвешивал риски. Он был игроком, но никогда не играл вслепую. Каждый шаг должен был быть оправдан.