— Ты промокнешь.
— Ты тоже.
— Это не аргумент.
— А я не спрашиваю разрешения.
Она встала, вышла на террасу, спустилась по ступенькам. Дождь был тёплым — крупные капли, мягкие. Песок под ногами — мокрый, плотный. Море — тёмное, живое.
Через минуту он стоял рядом. Мокрый. Он стоял и смотрел на неё — мокрую, с волосами, прилипшими к лицу, с каплями на ресницах — и в его взгляде было что-то, от чего ей стало трудно дышать. Что-то разбитое. Что-то, что он обычно прячет.
— Ты простудишься, — сказал он.
— Плевать.
Она засмеялась, запрокинула голову, подставила лицо дождю. Капли падали на веки, на губы, стекали по шее. Тёплые, живые.
Генрих подошёл. Его руки обхватили её лицо — мокрые, тёплые. Большие пальцы — на скулах. Он наклонился и поцеловал — не мягко, не осторожно. Жёстко. С напором, которого она не ожидала. Его губы прижались к её губам — плотно, требовательно, — и она почувствовала вкус дождя, соли, вина, и его зубы прихватили её нижнюю губу — коротко, не больно, но так, что внутри всё сжалось.
Она ответила. Не задумываясь, не взвешивая. Её руки обхватили его за шею, пальцы впились в мокрые волосы на затылке, и она притянула его ближе — сама, без его направления, без его контроля. Его тело — мокрое, горячее под дождём — прижалось к ней, и она чувствовала его целиком: грудь, живот, бёдра. Его руки съехали с её лица на шею, на плечи, на талию, на бёдра — жадно, быстро, как будто он не мог решить, где их оставить, и хотел — везде.
Она прикусила его нижнюю губу — в ответ, зеркально. Он застонал — тихо, глухо, в её рот. Этот звук прошёл сквозь неё, как ток, — от губ по горлу, по груди, ниже, до самого дна. Его рука легла на её затылок, пальцы сжались в волосах — не больно, но крепко, удерживая, направляя, и она одновременно хотела вырваться и — не хотела. Ни за что.
Дождь лил на них обоих. Футболка прилипла к телу, как вторая кожа. Его руки скользили по мокрой ткани, и она чувствовала каждый палец — отчётливо, горячо, через тонкий слой между ними. Он целовал её шею — открытым ртом, с нажимом, и его дыхание обжигало кожу, и она откинула голову назад, подставляя горло, и — осознала — подставляла. Доверяла ему горло. Самое уязвимое место.
Потом он остановился. Прижался лбом к её лбу. Они оба тяжело дышали. Дождь стихал. Последние капли падали — медленно, нехотя.
— Стоило того? — спросил он хрипло.
Она подняла голову. Посмотрела на него — мокрого, растрёпанного, с потемневшими глазами.
— Стоило.
Они шли к дому — мокрые, босые, держась за руки.
У порога он остановился. Его рука — на её талии, его лоб — прижат к её виску. Они стояли так, и вода стекала с них на деревянные доски террасы, и он дышал в её волосы — глубоко, медленно, будто запоминал.
— Иди спать, — сказал он тихо.
— А ты?
— Мне нужно подышать.
Она зашла в дом. Обернулась в дверях — он стоял на террасе спиной к ней, руки на перилах, голова опущена. Стоял, как человек, который держит себя за горло — сам, своими руками — чтобы не сделать того, чего хочет. Чтобы не войти за ней, не закрыть дверь, не прижать к стене, не…