Но мысль — та, первая, чистая — не уходила. Она хотела работать. Хотела быть кем-то — не чьей-то. И ради этого была готова биться. Не с Генрихом — за себя.
Она просидела там минут двадцать. Перебирала ракушки. Рисовала пальцем на мокром песке — линии, круги, буквы, которые волны тут же стирали. Думала о том, как построить разговор, какие слова выбрать, какие аргументы приготовить. Она была юристом — она умела строить дела. Осталось построить своё.
На обратном пути она заметила мужчину.
Сначала — краем глаза. Силуэт у пальмовой рощи. Тёмная футболка, шорты, солнцезащитные очки. Стоял неподвижно. Не купался, не гулял, не фотографировал. Просто — стоял. И смотрел в её сторону.
Эвелин замедлила шаг. Сердце стукнуло быстрее — не от страха, от раздражения. Она знала, кто это. Не по лицу, не по одежде — по манере. По неподвижности. По тому, как человек стоит, когда его работа — наблюдать. Она выросла среди таких людей. У отца их было двадцать. У Генриха — она не знала сколько, но достаточно.
Она пошла дальше. Быстрее. Не оглядываясь. Но чувствовала — спиной, затылком, всей кожей — этот взгляд. Профессиональный, ровный, без эмоций. Взгляд человека, который делает свою работу. Который доложит, куда она ходила, сколько минут сидела, с кем говорила. Или — не говорила.
У виллы она остановилась. Прислонилась к стене. Закрыла глаза.
Он не оставил её одну. Даже здесь, на пустом пляже, в шесть утра, в тысяче миль от Чикаго — он знал, где она. Следил. Контролировал. Через людей, которых она не видела, но которые всегда были рядом. Как стены, которые движутся — медленно, незаметно, — и однажды сомкнутся.
Она вошла в дом. Генрих сидел на террасе. Уже одет, уже с кофе, уже — собранный. Словно никогда не спал.
— Ты рано, — сказал он. Голос ровный.
— Гуляла.
— Я заметил.
Она остановилась. Посмотрела на него.
— Ты заметил. Или тебе сообщили?
Пауза. Он отпил кофе. Поставил чашку. Не торопясь.
— Какая разница?
— Большая. Для меня — огромная.
— Эвелин…
— За мной следят, Генрих. Твои люди. Здесь. На пустом пляже. В шесть утра. Я не могу выйти за дверь, чтобы кто-то не стоял в тени и не докладывал тебе.
Он не стал отпираться. Не стал объяснять. Просто посмотрел на неё — прямо, без уклонок.
— Да.
— Да?
— Да. Мои люди обеспечивают твою безопасность. Здесь, в Чикаго, везде.
— Безопасность от чего? Мы на Багамах. Здесь нет ничего, кроме чаек и медуз.
— Ты — жена Генриха Мюллера. Это само по себе — фактор риска.
— Фактор риска? — она рассмеялась, но смех был горьким. — Я — фактор риска. Ты — фактор риска. Всё, к чему ты прикасаешься, становится фактором риска. Может, проблема — не во мне?
Его челюсть напряглась. Глаза потемнели. И снова — мельком, на полсекунды — она увидела того, другого. Того, который говорит «последствия будут необратимыми». Того, от которого люди отводят глаза.
— Мне не нравится этот разговор, — сказал он тихо.
— А мне не нравится, что за мной следят.
— Это не обсуждается.
Слово «не обсуждается» легло между ними, как стена. Он не просил — констатировал. Есть вещи, которые — его. Её безопасность — его. Её передвижения — его. Она — его. Точка.