— И особенно не любят тех, кому на это мнение чхать.
— Особенно их, — согласился преподаватель.
— Мой брат куда тише меня и не такой грубый, — подумав, сообщил я учителю, — Но, если к нему полезут — он ответит.
— Умеренно? — прищурился бывший военный.
— Да, — кивнул я, — Он знает, что делать в таких ситуациях.
— Видимо, ты учил его после того, как он избил трех девушек в средней школе? — Хаташири Ода был по-прежнему недоверчив.
— Трех сукебан, которые хотели завербовать мою сестру, Хаташири-сенсей, — ровно ответил я, — А после этого, к вашему сведению, я наведался к остальной банде и избил уже их.
— Открыто в этом признаешься?
— Вы не можете не знать о том, кто и как поддерживают покой в районе Аракава. Думаю, что этот разговор теряет смысл.
— А я думаю, — неожиданно посуровевшим голосом проговорил преподаватель, — что ты, после того как буквально избил нескольких полицейских, слегка отрешился от реальности, Кирью-кун. Из-за безнаказанности?
— Это когда такое было?
— Когда ты избивал полицейских и тебя показывали по телевизору. А еще комиссара, Соцуюки Шина, если я не ошибаюсь. Я, видишь ли, служил с этим человеком…
— И? Вам не пришло в голову, что у моего поведения были основания? — развернулся я целиком к человеку, нависнув над ним.
Тот прямо встретил мой взгляд своим.
— Пришло, — спокойно кивнул Хаташири Ода, — Более того, я уверен в том, что эти основания были достаточно весомыми, раз ты до сих пор находишься не в тюрьме. Тем не менее, Кирью-кун, ты всего лишь школьник, а тот человек… был героем Японии. Я уверен в том, что его действия и решения тоже имели очень веское обоснование. Куда большее, чем могло быть у тебя.
Немного подумав, я ответил на это почти неприкрытое обвинение:
— Точки зрения, подобные этой, Хаташири-сенсей, проверяются на поле боя. В месте абсолютного беззакония, где решающим фактором служат сила и ум. Никто не ожидает от школьника, что он может выйти на это поле боя, тем более победить. Соцуюки Шин, при всем моем к нему уважении, был, в первую очередь, человеком. Просто человеком.
— Хвалишься своей силой? — даже удивился учитель истории, — Серьезно?
— Силой? — вздёрнул бровь я, — Хаташири-сенсей… любая личная сила нивелируется одним пистолетом, а у людей Соцуюки-сана была целая куча таких игрушек. Я просто был умнее его. Этого достаточно. Этого всегда достаточно.
Разговор, тяжелый и малопонятный, был уже закончен, но раз мы живем в Японии, то вам обязательно в таком случае пытаются что-то бросить в спину. Закон природы? Неумение не оставлять за собой последнее слово? Не понимаю.
— Нобунага Ода, Кирью-кун, — медленно проговорил лысый преподаватель, — Был тем еще аморальным ублюдком. Да…был, но он ярко отметился в истории нашей страны, я вам это рассказывал. Ты даже присутствовал. Желаешь себе таких же лавров? Такого же конца?
— Вы очень хорошо рассказываете, Хаташири-сенсей, но плохо слушаете, — качнул я головой, не оборачиваясь, — Я вам только что сказал, что поле боя — это место абсолютного беззакония, на котором решающим фактором служит то, что у тебя есть. Убеждениями нельзя убить человека, нельзя его воскресить. Зато именно благодаря им и выходят на это поле боя. В мире, где учитель истории, не дав себе труда разобраться, становится на сторону военного, а не своего ученика, люди создают нового Оду Нобунагу. Вы это должны знать лучше всех.