Или по-настоящему важно лишь одно?
То, что Бесцветный мир стремительно преображался.
Он начал это делать в аккурат после того, как моё Искажение неожиданно выплеснулось вовне, из-под самых ног. Атрибут выплеснулся не вокруг, а поднялся двумя жгутами, подобными то ли цепям, то ли… как раз тому лавровому венку, что также изображён на эмблеме «неживых». Поднялся по бокам от странных крыльев.
Бесцветье не обрело внезапно краски, не стало похожим ни на привычную реальность, ни на ненормальную аномальность. Его пыльная и замутнённая индивидуальность, полная невыносимой безысходности, нисколько не изменилась.
Зато, казалось, во всём этом возникла… жизнь?
Безмолвное поле черепов и мечей, бескрайние барханы праха, видневшиеся где-то там, на самом горизонте, — всё пришло в движение. Земля отозвалась едва приметной дрожью, породившей то, чего ранее в этом мире не существовало.
Звук.
Абсолютная тишина Бесцветья треснула.
Не только от дробного стука бесчисленных черепов друг о друга, обрётших внезапную твёрдость.
Не только от лёгкого ветра, зазвучавшего-запевшего при встрече с острыми лезвиями мечей.
А из-за чужого, даже чуждого, надтреснутого, но властного голоса, что раздался из-за моей спины:
— Меч. Извлеки его!
Вздрогнул ли я? Конечно, да! Ведь давно и искренне уверился, что я здесь один-одинёшенек.
Но голову к источнику тем не менее повернул не резко, а медленно-медленно.
Так же неторопливо, как там продолжала воплощаться фигура, что, вытягивая из округи пыль-прах, обрастала всё новыми деталями, чертами, с каждым мгновением становясь всё более похожей на человеческую, но продолжавшей быть столь же бесцветной, как и окружение. Эта её бесцветность сохранялась, а вот обезличенность постепенно уходила прочь. Чем дольше ошарашенно глядел на силуэт, тем всё более и более точной копией меня же самого тот становился…
Мысль едва успела оформиться, а черты фигуры тут же неуловимо «потекли», смазываясь и вновь собираясь, обретая чёткость, после чего «мной» её назвать ни у кого бы язык уже не повернулся.
Теперь весь образ требовал совсем другого описания.
Описания, звучавшего до дикого странно, но тем не менее ёмко:«поседевший от вечности юный старик» .
Но почему, отчего «старик»?
Всё из-за глаз. В них не отражалась бесконечность, бесцветность или что-то другое на «бес-». Как и малейшей капли жизни там также не наблюдалось.
Там зияла просто пустота. Она затягивала, звала к себе…
Если бы вновь не прозвучали требовательно слова:
— Меч. Извлеки его! — безжалостно вырывающие из странного оцепенения-наваждения, то не уверен, что справился бы сам.
Возникала ли мысль ослушаться «старика»? Пожалуй, что нет. Наверное, смог бы, но совсем не хотел того и сам. Зря, что ли, взбирался на эту гору? Превозмогал каждый шаг на пути к её вершине?
Ну уж нет! Что моё — то моё! Даже если оно ещё не моё!
Может и опрометчиво, но меч я уже считал своим.
А потому, покрепче сжав руку, потянул клинок из плена. Потянул резко и прилагая все силы!
И — не справился…
Казалось, теперь я пытался эту самую гору поднять вместе с собой же.