Внезапно краем глаза я уловил движение. Мария встала из-за стола. Она отодвинула стул с той же бесшумной грацией, с какой двигалась по коридору. И только сейчас я смог понять, что на ней было не какое-то домашнее платье, а тёмная юбка-карандаш, идеально сидящая на ее бедрах, открывая стройные икры и дорогие туфли на каблуке средней высоты из мягкой черной кожи. На плечах — небрежно наброшенный легкий платок с геометрическим орнатом коричневых цветов, под которым угадывалась светлая блузка с кружевами на шее, груди и манжетах. На лице был минимальный макияж: только подчеркнутые ресницы и чуть заметный оттенок помады. Она выглядела так, словно встретилась мне не в столовой режимного объекта, а в просторах московского ЦУМа. Дорого. Стильно. Недоступно.
Мой взгляд, вопреки всем протоколам и приличиям, сам собой скользнул по этой фигуре — от каблуков, подчеркивавших изгиб щиколотки, вверх по обтягивающей юбке, к тонкой талии, к линии плеч под платком… И тут же, как ножом по нервам, резанула мысль о той, с кем я гулял по крышам Ворона, — об Ане, которая сейчас, наверное, в общежитии ждет весточки. Стыд, горячий и резкий, обжег изнутри. Я отвел глаза, уткнувшись в почти доеденный гуляш, словно он был самым важным объектом во Вселенной. «Что за дрянь в голове? — мысленно выругал я себя, с силой сжимая ложку. — У тебя же девушка есть. Чего распаляешься на чужую оболочку, пускай и привлекательную?» Это был не просто укор — это было напоминание самому себе, кто я здесь на самом деле, и что настоящие чувства ждут меня далеко от этой столовой, бетонных корпусов и шпионских игр.
Уплетая свою еду, я вдруг услышал её голос, уставший, но смешливый:
— Приятного аппетита, гроза Чебурашек.
— И вам того же, — невпопад ответил я, поднимая взгляд. Мария выходила из столовой.
Так ладно, впереди еще вечер с письмом Ане, а завтра — снова спортзал и 27-ой кабинет. А там, утром, на ковре, можно будет на время перестать быть Сашей Медведевым…
Встав из-за стола, я собрал на свой поднос не только свою посуду, но и максимум того, что мог унести из оставленного, но так, чтобы в одну ходку уложиться до приёмника грязной посуды. И, просунув туда свою ношу, по привычке сказал «спасибо» в окно, которое, как и многие другие окна, не ответило. «Надо было у тополя спрашивать, он хотя бы листвой печально качает», — вспомнил я песню из «Иронии судьбы, или С лёгким паром!». Да, добрых слов в суровых реалиях Союза не шибко-то дождёшься, зато какие души! Загляденье. Как поётся в другой песне: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолев пространство и простор»…
Выйдя в коридор, я вытащил сложенный пополам конверт и открыл его по пути в кабинет офицера по связи. В конверте уютно устроились синяя пятирублёвка и тёмно-зелёная «трёшка». Восемь рублей — отлично, договорённости «Вороновские» работают и тут.
Положив деньги в карман, я нашёл кабинет, о котором говорил Глеб. Постучав в полотно, я одёрнул руку, потому что дверь открылась резко, быстро, словно меня ждали…
Глава 11 Линия «П»
Дверь распахнулась, и передо мной возникла худощавая, высокая фигура подполковника с проницательным взглядом и аккуратно подстриженными седыми усами. Его форма была безупречно отглажена, а на левой стороне груди красовалась наградная планка в три ряда.