— Если вы квартирный вор, то самый странный из них, — донеслось сзади.
Я обернулся.
Светлые волосы падали на её покрытые синей тканью плечи. На ней было пестрое платье в белый цветочек с юбкой ниже колен. Она была молода, чуть старше меня, и, приоткрыв дверь, наблюдала за мной. В её правой руке разместился железный чайник явно только что закипевший и парящий от внутренней температуры.
Голубые глаза, алые губы с опущенными краешками, маленькие ушки почти без мочек, тонкая шея и высокая грудь, словно девушка переносила под одеждой две половинки грейпфрута.
И я — в трусах и тапках.
«Отлично», — снова подумал я, но произнёс другое, с усилием подняв взгляд с её груди в цветочек на голубые глаза под тонкими линиями каштановых бровей.
— К сожалению, я не вор, иначе был бы инструмент, — выдохнул я.
— Я вас раньше не видела. Вы кто — дяде Ване?
— Племянник, — выдохнул я. — Саша меня зовут.
— Мария, живу по соседству, — ответила она. — Что планируете делать?
— У меня окно открыто, вот собираюсь с духом пойти лезть снизу.
— Пойдёмте, от меня лезть ближе, — произнесла она и, смерив меня ещё раз взглядом, удалилась в квартиру, оставив дверь открытой.
И от её взгляда в моей голове пронеслись мысли — от самых смелых до самых поверхностных. Знакомство с Марией было приятной точкой для этого безумного дня.
Войдя в её квартиру, я заметил, что тут всё убрано и пахнет чуть ли не хлоркой. Мебель не потрёпана, а в таком же, как у меня, шкафу стоит сервиз — белый в синий горошек, — а на подоконниках нет привычных для девушек цветов.
Мария прошла в комнату и открыла окно, отодвинув сиреневую штору с белой тюлью в сторону, пропуская меня к окну.
— Я в тапочках на подоконник — ничего? — спросил я её.
— Ничего. Будьте аккуратны, кирпич старый, может обломиться, — произнесла она.
Я не сразу понял о чём она, пока не вылез на подоконник.
Вставать с внешней стороны стены можно было только на горизонтальную выпуклость шириной в полкирпича, который, как и сказала Маша, кое-где был выломан, обнажая красную внутреннюю часть, скрываемую за жёлтой облицовкой дома.
— Если я не вернусь, считайте меня коммунистом, — проговорил я, ступая на выступ.
— Ага, желаю сохранить такое же чувство юмора на протяжении всего вашего путешествия, — произнесла она.
Было ли это сарказмом или нет — не знаю, но шаг за шагом я прижимался к стене дома, проверяя каждый кирпич на прочность. А тем временем до моего окна оставалось метра два.
— Чё, муж застукал⁈ — спросил кто-то снизу вдруг.
Я посмотрел вниз и увидел двух алкашей неопределённого возраста, с профессиональным, почти режиссерским интересом наблюдавших за моим рискованным шествием, словно оценивая импровизированный уличный спектакль. Первый был воплощением всего падшего: землистое лицо в паутине лопнувших капилляров, безумно блестящие глаза, редкие волосы торчком, как сбитый парик. Его драный, когда-то темный пиджак висел мешком, украшенный бутафорской (или не очень) медалью, а широкая жестикуляция руки, сжимавшей плоскую бутылку с мутным содержимым, напоминала патетические жесты со сцены. Рядом суетился второй — живая карикатура на эстрадного конферансье: худой, с впалыми щеками, клоунской мимикой и криво повязанной грязной бабочкой на застиранной клетчатой рубахе. Они идеально дополняли друг друга, превращая их пьяное замечание мне, в целый диалог. Двое стояли на грязном асфальте, как на невидимой сцене, а бутылка в руке первого казалась не источником забытья, а реквизитом короля-лир в декорациях городского двора.