Она встала. Умылась. Посмотрела на себя в зеркало. Загорелое лицо, тёмные круги под глазами от бессонницы, обветренные губы. Браслет из ракушек на запястье. Она потрогала его — провела пальцем по неровным краям, как тогда, на рынке. Вспомнила его губы на своей руке. Вспомнила, как забыла дышать.
«Ты влюбляешься , — сказала она своему отражению. Тихо, почти без звука. —Ты влюбляешься в человека, который купил тебя у твоего отца. И самое страшное — тебе не страшно. Тебе — хорошо.»
Стук в дверь. Его голос:
— Эвелин. Ты готова?
— К чему?
— К ужину. Я хочу показать тебе одно место.
Она открыла дверь. Он стоял — переодетый, в тёмной рубашке, с мокрыми после душа волосами. От него пахло одеколоном и мылом. Его глаза скользнули по ней — сверху вниз, быстро, — и задержались на её плечах, на ключицах, на шее.
— Ты плакала, — сказал он. Не спросил.
— Нет.
— Глаза красные.
— Солнце.
Он смотрел на неё долго. Не поверил — она видела по его лицу. Но не стал настаивать. Отступил на шаг, давая ей пройти. Его рука — привычным движением — легла на её поясницу, когда она вышла из комнаты.
И Эвелин подумала: он заметил. Всегда замечает. Каждую слезу, каждый вздох, каждое изменение в голосе. Он читает её, как читает обвинительное заключение — строчку за строчкой. И она не знает, защита это или допрос.
Вечером он повёз её в ресторан. Маленький, на краю посёлка. Деревянная веранда с перилами, увитыми цветами. Столы — без скатертей, просто дерево, потемневшее от соли и времени. Фонарики на верёвках. Запах жареной рыбы, лайма, горячего масла.
— Ты специально? — спросила Эвелин, когда они сели.
— Что?
— Выбрал место, где нет скатертей.
— Тебе нужны скатерти?
— Нет. Мне нужно понять, зачем ты это делаешь.
— Потому что ты улыбаешься по-другому, когда всё — настоящее. Без золотых ободков и фарфора. Я это заметил на рынке.
Она посмотрела на него. Он сидел напротив — в тёмной рубашке, расстёгнутой у ворота, загорелый. Без лощёности, без брони. Почти обычный.
Официантка принесла меню. Генрих заказал рыбу, салат, бутылку белого вина. Не спрашивая Эвелин.
— Ты не спросил, чего я хочу, — заметила она.
Он моргнул.
— Привычка, — сказал он. И — впервые — поправил себя: — Извини. Что ты хочешь?
Она выдержала паузу.
— Рыбу, салат, белое вино.
Он усмехнулся.
— Тогда зачем было спрашивать?
— Затем, что я хочу, чтобы ты спрашивал. Даже если ответ совпадает.
Он кивнул. Медленно, серьёзно. Как будто записал. И Эвелин подумала: он учится. Медленно, неуклюже, с сопротивлением — но учится. Каждый раз, когда она говорит «не надо», «спроси», «подожди» — он слышит. Не всегда — делает. Но слышит. И это было больше, чем она ожидала от него.
Они ели. Рыба — на гриле, с лаймом. Простая еда. Потом — разговорились. О ерунде. О том, что он в детстве ненавидел математику. О том, что она боится медуз. О том, что оба любят грозы — «но только из-под крыши».
— Ты когда-нибудь был влюблён? — спросила она. Вино развязало язык. Или дало разрешение.
Он замер с бокалом у губ.
— Определи «влюблён».
— Не юридическим языком, Генрих. Просто — по-человечески.