— Финал-то какой? — поторопил его Глеб.
— Финал в том, что Чебурашка и его друзья в стекло так и не попали, а нашему контакту пришлось звонить в милицию второй раз, уточнять: почему она видит машину, стоящую в тридцати метрах, и граждан, намеренных совершить административное правонарушение, а пресечения не происходит? После этого менты всё-таки задержали этих троих и снова повезли в медвытрезвитель.
— Погоди, будний же день? — спросил Глеб. — В их театр что, не сообщили?
— Вот именно что сообщили, ещё в первый раз. Пришёл директор, вытащил их, пригрозил обязательным рассмотрением их поведения на собрании трудового коллектива и отстранил от спектаклей на день. А те, поняв, что всей тринадцатой зарплаты не видать, да ещё и выговор влепят, решили подсластить пилюлю и выпили. А на старых харчах, мало того что развезло, ещё и мысли всякие полезли, — проговорил лейтенант.
— Дебилы, их теперь и с театра попрут, — покачал головой Глеб.
— Жалко, шутят талантливо, — выдохнул я.
— Ничего, юморные парни на воспитании трудом тоже нужны, — выдал лейтенант.
— У тебя всё? — спросил его Глеб.
— Не совсем. Никита Сергеевич просил про тетрадь напомнить, что журнал надо вести.
— Принято, — кивнул я.
Мне почему-то сразу вспомнилась «Операция „Ы“» и другие приключения Шурика, когда асоциальные элементы распределялись по объектам, где они могут воспитываться трудом. И невольно подумал о Марии, которой пришлось всё это наблюдать и, скорее всего, убирать ту кучу, накрытую подожжённой газетой.
А дальше была душевая кабинка и мегаприятная тёплая вода, уносящая прочь усталость от дороги и тренировки. Вытершись казённым белым полотенцем и переодевшись в гражданское, я вернулся в тренерскую, чтобы там вместе с Первым дописывать обязательные бумажки, да заполнять журналы — каждый свои.
— Глеб, — оторвался я от писательства, — а у той казармы, где планируется меня расселить, туда письма доходят?
— Да там один адрес одного дома, одна квартира, за почту отвечает специальный офицер по связи. Да и не казарма там, а общежитие офицерское — дом по соседству.
— Офицер по связи? — не понял я.
— Все письма, прибывающие сюда или отсюда, подвергаются проверке, секретность, понимаешь ли, да и чтобы ты не сболтнул лишнего в письме.
— А если сболтну случайно?
— Офицер по связи отметит красной ручкой, что надо переписать. Пока не перепишешь — не отправят. Перед написанием такого письма сначала нужно свою легенду изучить. — Глеб тоже отложил свой журнал.
Вспомнился анекдот про двух евреев-эмигрантов, которые решают вернуться в Россию и договариваются переезжать по очереди: первый обещает написать письмо, если тут всё ещё есть диктатура, красными чернилами, а если нет — то синими. И вот один возвращается в Россию, а второй получает письмо, написанное обычными синими чернилами, где русским по белому сказано: «Иосиф, возвращайся, тут всё хорошо, только вот красных чернил нигде нет».
Я вздохнул, выдохнув воздух носом, — получилось звучно. Конечно, какие права человека, когда речь идёт о секретности, да и я достаточно взрослый, чтобы стесняться показать специальному человеку написанный мной текст, как и текст, написанный мне. Советскому человеку скрывать вообще нечего. Можно сказать, что я сам выбрал себе такую судьбу, а будет ещё щепетильнее, если я попаду в штат. Всё на благо Родины, не зря же мне дали второй шанс именно в России?..