Он замер. Смотрел на меня с такой смесью боли и растерянности, что у меня сердце разрывалось. Я видела, как его руки медленно опускаются, как он сглатывает ком в горле.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Как скажешь.
Он поднялся и вышел из комнаты, оставляя меня одну. Я слышала, как он закрыл дверь, и только тогда позволила себе выдохнуть. Я лежала, глядя в потолок, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Я хотела, чтобы он остался. Хотела, чтобы он обнял меня, сказал, что всё будет хорошо. Но я не могла. Потому что, если бы он обнял… я бы опять позволила себе надеяться.
Я повернулась на бок, прижала колени к груди и закрыла глаза. В темноте я снова услышала тихий мамин голос: «Ты выдержишь. Мы знаем».
— Я постараюсь, — прошептала я в пустоту. — Ради вас. Ради Милы. Я постараюсь.
Глава 30
Мы выехали рано утром. Город ещё спал: только редкие машины проносились по пустым улицам, да дворники шуршали вениками по асфальту. Я сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. За стеклом проплывали знакомые улицы, дома, деревья — всё то, что составляло мою жизнь до Андреева. Теперь это казалось чужим. Ненастоящим.
Антон молчал. Я чувствовала его взгляд в зеркале заднего вида — внимательный, настороженный. Он следил за мной, но не задавал вопросов. Наверное, боялся, что я опять сорвусь. Или просто не знал, что сказать.
Мы выехали из города. Внутри меня росло странное, тихое беспокойство. Не страх. Что-то другое. Там, глубоко в груди, словно кто-то невидимый тянул меня за ниточку, заставляя смотреть вперёд, на проносящиеся мимо поля и редкие деревеньки, искать глазами купола с крестами. Я не могла объяснить это словами. Просто знала: мне нужно в церковь.
— Антон, — тихо позвала я.
Он чуть повернул голову, давая понять, что слышит.
— Можно мы заедем в церковь? — попросила я, и от собственного вопроса мне стало неловко. — Мне нужно…
Он помолчал секунду, потом кивнул:
— Хорошо. Я знаю одну церковь по пути. Небольшая, сельская. Там редко бывает много народу.
— Спасибо, — прошептала я, отворачиваясь к окну.
Я не сказала ему, зачем мне это. А он и не спрашивал. Спасибо ему за то, что не лез с расспросами. Мне хотелось тишины.
Нужно было заказать панихиду — за упокой родителей. Не просто же они мне так приснились. И за здравие тех, кто сейчас вдали от меня и в опасности. За Женьку. За Милу. И за того, кто сейчас ведёт машину, — молчаливого, хмурого, такого далёкого и одновременно такого близкого.
В моей душе рождалась молитва. Каждое имя, звучащее в ней, словно невидимый огонёк согревало душу.
Мама рассказывала, что молитва, рождённая в глубине души, всегда чистая и светлая, как утренняя роса. И надежда прорастает сквозь тьму, даря силы и веру в лучшее.
Я смотрела в окно и просила за тех, кто мне дорог, надеясь, что кто-то там, наверху, услышит.
По дороге Терминатор остановился у небольшого магазинчика, и я купила платок. Сразу накинула его, чувствуя, как ткань окутывает голову мягким, почти родным теплом. Мама всегда говорила, что женщина должна входить в храм с покрытой головой. И сейчас, когда я завязывала платок под подбородком, мне казалось, что она рядом.