Он говорил о Брежневе, хотя имени Вознесенскому не называл, потому что дело было не в имени, а в породе: Сталину нужны были такие, кого можно бросить на трудное и не стоять над душой, кто сам, своей хваткой, доведёт. Одного такого он испытал на Урале и остался доволен, и теперь готов был двинуть его выше, на дело покрупнее, — не в награду, награды Сталин раздавать не любил, а по расчёту: где человек потянул малое, там дай ему большее, покуда не сыщешь его настоящий предел.
— А для дела потише, для тайного, — прибавил он, вспомнив о том, что заводил накануне со Зверевым, — у меня другой на примете, иной породы. Тот, уральский, — открытый, хозяйственный, с ним завод поворачивать. А для тайны нужен цепкий, неразговорчивый, чтоб держал язык за зубами и другим не дал развязать. Такого я на днях приставлю к особому делу. Разные люди для разных дел, Николай Алексеевич, вот в чём вся наука с кадрами. Не всякого на всякое. Одного — ворочать открыто, другого — стеречь молча.
— А как вы их различаете, товарищ Сталин? — спросил Вознесенский, которому это было любопытно, потому что сам он людей различал плохо. — По чему видно, кто на что годен?
— По делу, — сказал Сталин. — Только по делу, больше никак. На словах всякий хорош, на бумаге всякий гладок. А ты дай человеку трудное, настоящее, и погляди, что он с ним сделает. Один сломается, другой отговорится, третий сделает, да криво, а четвёртый возьмёт и вывезет, да ещё так, что и не ждал. Вот четвёртого и двигай. Я потому и не сажаю сразу на большое, а сперва на трудное, но малое: там человек весь и виден, и не жалко, коли не выйдет. Вышло на малом — давай большое. Так, по ступеньке, и растёт настоящий работник, а не выскочка.
— Ты вот что, — сказал он ему напоследок об этом. — Ты свой ум плановый береги, он редкий. Но и к людям приглядывайся, не считай их за единицы в графе. Единица посчитается и уедет, куда велено, а человек — он либо потянет твой план, либо завалит, и никакой баланс тут не поможет, ежели ты человека не разглядел. Учись и этому. Пригодится.
— Буду учиться, — сказал Вознесенский, и сказал не для вежливости, а всерьёз, потому что понял, что ему указали на настоящий его пробел.
Они кончили за полночь. Вознесенский собрал свои перекроенные, потяжелевшие, но помудревшие таблицы, унося в них уже цельный, живой план возвращения, увязанный по людям, жилью, заводам и хлебу, по месяцам и по краям. Дело было сложено крепко: армия-победительница шла домой на всё готовое, встречаемая работой и крышей, и оттого возвращение это, грозившее стать бедой, оборачивалось силой.
Сталин проводил его и подошёл к карте, что висела на стене, к той, на которой лежала огромная, отвоёванная, замирённая страна. По ней с запада на восток шли сейчас, в эту самую ночь, эшелоны, полные людей, которые четыре года стреляли, а теперь ехали пахать, строить, точить, растить, и от того, встретит ли их страна как должно, зависело больше, чем от иного сражения. Теперь она встретит. Всё было сложено к тому, чтоб солдат сошёл с поезда не в пустоту, а на приготовленное: к работе, к крыше, к машине в поле, к своему месту в жизни. Не милостью встретит, а по праву победителя, — так, как этот победитель заслужил и как редко какая держава своего победителя встречала.