Он постоял ещё, поглядел на осенний город, потом отошёл от окна и вернулся к столу, к другим бумагам, которых, как всегда, было много. Хлеб был убран, голод отведён, одно дело сделано, а работы, доброй, мирной, будничной работы, оставалось ещё непочатый край, и она была куда вернее и дороже всякого торжества.
Глава 2 Свое
Дом стоял на краю города, на пустыре, где ещё летом было чистое поле да лопухи, а теперь поднялся он, пятиэтажный, светлый, с ровными рядами окон, поднялся так быстро, что и сам Лагутенко, глядя на него в это стылое октябрьское утро, не вполне ещё верил, что вот он, стоит, готовый, и что собрали его не за годы, как собирают дома, а за недели, как собирают машину.
Леса вокруг него уже сняли. Ещё вчера дом был в лесах, в дощатой обрешётке, весь опутанный, завешенный, а нынче с утра леса разобрали, и дом открылся весь, целиком, чистый, новый, с непросохшей ещё, светлой штукатуркой, с блестящими на солнце стёклами, и стоял на краю пустыря один, среди развороченной стройкой земли, среди луж и глины и брошенных обрезков, стоял и глядел своими окнами на голое осеннее поле, будто сам ещё не понимая, как он тут очутился.
Лагутенко приехал ни свет ни заря, к самой приёмке, но приехал раньше комиссии нарочно, чтоб побыть с домом одному, без начальства, без придирчивых глаз, как приходит мастер поглядеть на своё готовое изделие, покуда его не начали хвалить или бранить чужие.
Он обошёл дом кругом, по хлюпающей глине, задирая голову. Дом был хорош. Не красив той красотой, к которой приучали в академии, без колонн, без лепнины, без карнизов, а хорош иначе, той новой, непривычной ещё красотой правильности, простоты, соразмерности, которую Лагутенко чувствовал сам, а объяснить другим пока не умел. Ровные панели стен, ровные ряды окон, чистые линии, ничего лишнего, ничего для показа, всё для дела, всё для того, чтоб человеку жилось за этими стенами хорошо. И в этой-то безукоризненной простоте и была, по Лагутенкову разумению, настоящая красота, да только поди докажи её тем, кто привык к колоннам.
Он вошёл в подъезд.
В подъезде пахло свежестью, сыростью непросохшей штукатурки, краской, известью, тем особым духом только что доделанного, ещё не обжитого жилья, в котором нет ещё запаха человека, а есть только запах материалов, из которых для человека это жильё сложили. Лестница была чистая, светлая, окна на площадках большие. Лагутенко поднялся на второй этаж, вошёл в одну из квартир, отпер своим ключом: ключей ещё не раздали, они все были у него, связка, тяжёлая, звонкая.
Квартира была невелика. Две комнаты да кухня, да прихожая, да своя, отдельная уборная с ванной, невелика, что говорить, тесновата даже, если мерить старой мерой, дворцовой, той, к которой приучал старший архитектор. Потолки не задраны, комнаты небольшие, кухня — не разгуляешься. Клетушка, сказал бы иной. Клетушки, как и говорил тогда, на совещании, старик архитектор, поморщившись: понастроите, мол, клетушек, ни красы, ни радости, проклянут вас через двадцать лет.
Лагутенко стоял посреди пустой комнаты, глядел в окно на голый пустырь и думал про эти клетушки.