Глава 1 Урожай
1 частьhttps://author.today/work/545176
Дед Матвей вышел в поле ещё затемно, по холодку, как выходил всю свою долгую жизнь, и как выходили до него отец, и дед, и все, сколько себя помнила деревня, выходил не по нужде даже, нужды особой не было, а по той стариковской привычке встречать всякое большое дело на ногах, а не в постели.
Утро стояло тихое, серое, ещё без солнца, и над сжатой уже частью поля висел тонкий туман, стелился низко, по стерне, и в этом тумане чернели копны, составленные вчера, тёмные, тяжёлые, набухшие росой. Пахло соломой, землёй, остывшей за ночь пылью и тем особым, ни с чем не сравнимым духом убранного хлеба, который дед знал с малолетства и любил больше всех запахов на свете, потому что запах этот означал одно: живы будем.
Он постоял на меже, оглядел поле.
Хлеб в этот год уродился хороший. Не сказать чтобы небывалый, чтобы чудо, а просто хороший, крепкий, ровный, каким и должен быть хлеб в правильный год, и от этой самой правильности, от того, что всё шло, как положено, как заведено от века, деду было и радостно, и почему-то боязно. Радостно понятно отчего: хлеб есть, зима будет сытая. А боязно оттого, что дед этой сытости не доверял. Не умел доверять. Отучили его за долгую жизнь доверять сытости, и отучили крепко, на всю оставшуюся память.
Он был стар, дед Матвей, стар по-настоящему, не по бумаге, а по прожитому, и на веку своём видел столько голода, что хватило бы на три жизни. Видел двадцать первый год, страшный, когда Поволжье вымирало целыми деревнями, когда ели лебеду, кору, глину, а после и то, о чём вслух не говорят, и когда сам он, тогда ещё не дед, а мужик в силе, схоронил в тот год мать и меньшого сына, и рыл им могилу в промёрзшей земле, и не было сил рыть глубоко. Видел и позже, в начале тридцатых, другой голод, не природный, а какой-то мудрёный, непонятный, когда хлеб вроде и был, а его не стало, и опять пухли, опять помирали, опять ели невесть что, и опять он хоронил, теперь уже дочь. Голод дед знал в лицо, знал его повадку, его тихий вкрадчивый приход, и оттого всякую сытость встречал с оглядкой, не веря ей, как не верят слишком уж ласковому человеку.
А в этот год оглядка его была особенная, потому что этого года дед боялся загодя, ещё с весны.
Боялся не он один. Боялись многие, кто постарше, кто помнил. Была примета, тёмная, стариковская, но верная: после большой войны жди большого голода. Так было всегда. Война выбивает мужика, некому пахать и сеять, скотину поели, лошадей забрали на фронт, поля стоят в бурьяне, а тут ещё, как назло, случись недород, засуха, и всё, готово, приходи, костлявая. Так было после германской, так было после гражданской. И вот прошла война, самая страшная из всех, четыре года, полстраны выжгла, мужиков положила несчитано, и дед всю весну ждал, что теперь-то оно и грянет, теперь-то и придёт по их душу знакомый гость.
А лето вышло сухое. Не на всей земле, а по югу, по хлебным краям, легло бездождье, встало над степью белое злое небо, и хлеб там горел на корню, и шли по стране тревожные слухи, от которых у стариков холодело внутри знакомым холодком. Вот оно, думал дед той порой. Вот и дождались. Засуха на юге, война за спиной, теперь жди.