Но Молотов был не из тех, кто, увидев, что дело пошло, успокаивается. Он знал: там, где выгода, там и зависть, а где зависть, там и трещина. И трещину эту он высматривал зорко, потому что залатать её надо было прежде, чем её высмотрит и в неё полезет чужой.
И трещина обозначилась, как он и ждал, — у венгра. Венгерский представитель приехал в Москву будто бы по текущим делам, по торговым, а на деле — Молотов это сразу учуял — приехал с обидой, и обиду свою вёз, как везут больной зуб, не в силах ни носить, ни выложить. Был он человек неглупый, гордый, из той венгерской породы, что и при самом рождении круга упиралась дольше прочих, входя в него, и упиралась не со зла, а от уязвлённого самолюбия малого народа с большой памятью.
Приняли его хорошо, поговорили о том о сём, о поставках, о планах, а Молотов ждал, когда гость доберётся до того, ради чего приехал. И гость добрался, зайдя, как принято, издалека.
— Хлеб, скот, бокситы, — сказал он, и в голосе его была тонкая горечь. — Вот наша, господин Молотов, доля в общем деле. Хлеб растить да глину копать. А немец делает машины, чех — приборы, поляк даёт уголь и сталь. Им — промышленность, будущее. Нам — соха да рудник. Не обидно ли, скажите? Мы, венгры, не лапотный народ, у нас есть и заводы, и умелые руки, а нас определили в пахари да в рудокопы. Будто мы в этом кругу — не ровня, а так, задворки, огород при большом хозяйстве.
Вот оно, подумал Молотов. Зависть к чужой делянке. Обычная, человеческая, а если её вовремя не унять — из неё-то и вырастает измена, и в неё-то и полезет чужой со своими посулами.
Он не стал спорить в лоб, не стал обижаться, не стал давить. Он был слишком опытен, чтобы отвечать на обиду обидой. Он ответил расчётом, потому что расчёт был единственным языком, на котором тут стоило говорить.
— Обидно, говорите, — сказал он ровно. — А давайте, любезнейший, не про обиду, а про цифры. Обида — материя дорогая, а хлеб дешевле. Скажите-ка мне: сколько ваш венгерский хлеб стоил до круга, когда вы его продавали, кому придётся, на тесном своём рынке, толкаясь локтями с румыном да с поляком, сбивая цену? И сколько он стоит нынче, когда у вас разом полкруга покупателей, когда мы берём у вас всё, что вырастите, по твёрдой цене, не торгуясь? Посчитайте разницу. Вы её посчитали?
Гость замялся: разницу он, видно, посчитал, и разница была не в пользу обиды.
— Посчитали, — сказал Молотов, не дожидаясь ответа. — Я вижу, что посчитали. Ваш хлеб нынче стоит вдвое против прежнего, и берут его весь, до зерна. Ваши бокситы, которые прежде некуда было девать, нынче идут нарасхват, потому что немцу нужен ваш глинозём для его машин. Вы стали богаче в круге, чем были порознь, и это факт, а не обида. Так о чём мы говорим? О том, что вам обидно быть богатым?
Гость молчал.
— Теперь про заводы, — продолжал Молотов, и голос его смягчился, потому что после кнута полагался и пряник. — Вы говорите — вам одну соху дали. Неправда. Вам дали то, в чём вы сильнее прочих сегодня, чтоб круг заработал сразу, не ждал. Но круг — дело растущее. Кто сказал, что делянки розданы навеки? Будет и вам промышленность, будет, дайте срок. Вот, к слову. — Он выдвинул ящик стола, достал бумагу, положил перед гостем. — Тут намётка: построить у вас, в Венгрии, завод. Общий, на средства круга, с немецкими машинами, с нашим сырьём. Большой завод. Будет он ваш, на вашей земле, и работать будет на весь круг, а не на вас одних, оттого и строить его будем сообща, а не вам одним тянуть, что вам не по карману. Вот вам и промышленность. Не задворки, а полноправная часть, у которой и хлеб, и завод. Что скажете?