С этим неприятным знанием Даллес и пошёл к президенту.
Президент принял его у себя, один. Это был немолодой, суховатый человек в очках, из тех, кого не запоминают с первого раза, попавший в своё высокое кресло не по выбору, а по смерти предшественника, и просидевший в нём уже не первый год, обжившийся, но так и не научившийся любить это кресло. Он был человек считающий, недоверчивый, четыре года до того ловивший военных на приписках и оттого не веривший никакому громкому докладу, а веривший только цифрам и фактам. Даллеса он ценил за ум, но и приглядывал за ним, как приглядывал за всеми умными.
— Ну, — сказал президент, когда Даллес сел. — Что венгр? Взял наши деньги?
— Не взял, господин президент, — сказал Даллес прямо, потому что вилять перед этим человеком было бесполезно, тот вранья не терпел. — Русские перебили. Дали ему завод. Он остался в круге.
Президент помолчал, снял очки, протёр, надел снова.
— Стало быть, деньги не сработали, — сказал он ровно. — А вы мне обещали, Даллес, что деньги сработают. Что нищего мы купим, где сытого не купили.
— Обещал, — не стал отпираться Даллес. — И ошибся. Не в деньгах ошибся, господин президент, — деньги наши больше московских, тут я не просчитался. Ошибся в том, что думал: их союзник свободен и его можно перекупить. А он не свободен. Русский его так связал, что тот и рад бы взять наши деньги, да не может: возьмёт — потеряет больше. — И он изложил президенту всё то, что понял давеча у окна: про сшитые хозяйства, про вросшие корни, про то, что русский сделал бегство разорительным, а не запретным.
Президент слушал внимательно, не перебивая, по своей счётной привычке взвешивая каждое слово. Дослушав, помолчал.
— Хитро, — сказал он наконец, без всякого восхищения, а как отмечают трезвый ход противника. — Значит, деньгами мы их круг не расковыряем. Во всяком случае, не скоро и не так просто.
— Не скоро, — подтвердил Даллес. — И не так просто. Их корни надо сперва подрезать, а на это годы. Русский нас упредил, господин президент. Он свой круг уже сшил, крепко, намертво, пока мы ещё только собирались. Он был первым.
Президент встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна, за которым лежала богатая, целая, непобеждённая Америка.
— Первым, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне не нравится это слово, Даллес. Первым. Выходит, мы всё время догоняем. Он ударил по Стамбулу первым — мы догоняли. Он вошёл в Германию первым — мы опоздали. Он взял восток первым — мы делили остатки. Он сшил свой круг первым — а мы теперь чешем в затылке, как его расшить. — Президент повернулся. — Он всё время задаёт, а мы всё время отвечаем. Инициатива у него. Мне это не нравится.
— Мне тоже, господин президент, — сказал Даллес.
— Так что вы предлагаете? Оставить всё как есть? Смириться, что полмира ушло под русского?
— Никак нет. — Даллес поднялся тоже. — Я предлагаю не бросать деньги, а повернуть их. Раз восток нам деньгами не расшить, не станем биться в запертую дверь. Обратим деньги на своих, на запад. Свяжем свою половину так же крепко, как русский связал свою, — только на свой лад, на деньгах, на торговле, на общей выгоде под нашей рукой. Пусть у него свой круг, а у нас будет свой. Соберём западную Европу вокруг себя, вокруг доллара, накормим, отстроим, привяжем, и станем друг против друга, два круга, две силы. И вот тогда посмотрим, чей окажется прочнее. Не сегодня посмотрим. Годы уйдут. Но иначе нельзя.