Он говорил это тихо, задумчиво, глядя на карту, и Молотов, стоя рядом, понимал, о чём хозяин не договаривает, о том же, о чём тот думал всё последнее время: о том, чтоб держалось и без него. И круг этот, сшитый выгодой, был как раз из того, что могло держаться без хозяина, потому и радовал его больше иных громких дел.
— Переживёт, — согласился Молотов. — Ежели считать не разучимся. А считать, Иосиф, мы пока умеем.
— Умеем, — сказал Сталин. — На том и стоим.
И оба они постояли ещё у карты, два немолодых человека, глядя на сшитую ими Европу, по которой в этот час шли, переплетаясь, эшелоны с углём, сталью, станками и хлебом, шли и связывали всё туже тот круг, что давал теперь не отвлечённую дружбу, а вещи, которыми живёт человек, и оттого держался прочно, и обещал держаться долго, дольше тех, кто его завязал.
Глава 5 За океаном
Всякий свой проигрыш Даллес разбирал, как механик разбирает заглохший мотор, без досады, дотошно, доискиваясь, где именно не сошлось. Честолюбие в нём давно перегорело, обиды он себе не позволял; а вот непонимания не терпел, потому что непонятое — это всегда чужая фигура на доске, которую ты проглядел.
Должности в правительстве Даллес не занимал: он был человек партии, а не кабинета, юрист, каких мало, да давний, ещё с прежних лет, знаток чужих столиц и заграничных дел. Но по этой самой части к его слову в Вашингтоне прислушивались больше, чем к иному министру, потому что мало кто видел чужую игру так далеко и так холодно, как он, и оттого, когда затевалось важное против русского, звали и его, невзирая на то, что кресла в правительстве под ним не было.
И вот теперь, сидя в своём вашингтонском кабинете над сводками с той стороны океана, он не понимал, и это его грызло.
За окном стояла ясная американская осень, сытая, спокойная, непричастная к чужому разорению, та самая осень целой, не воевавшей на своей земле страны, которую ни разу не бомбили, у которой не жгли городов и не топтали полей. Америка была богата, богата, как никто в мире, разбогатела на войне ещё пуще, и это богатство Даллес знал наперечёт, до последнего миллиарда, потому что это богатство и было главным его оружием в той новой, тихой войне, что началась, едва отгремела прежняя.
Оружие было хорошее. Деньги. Против русского, вылезшего из войны победителем, но нищим, разорённым, с выжженной дотла половиной страны, деньги казались Даллесу оружием безотказным. У русского была сила, была армия, была занятая половина Европы, но не было денег, а без денег занятую половину не прокормишь, не отстроишь, не удержишь. И вот тут-то, думал Даллес, мы его и возьмём. Не танками, танков у него больше. Не бомбой, бомба есть у обоих, и обжёгшийся на ней мир к ней больше не полезет. А деньгами. Придём с деньгами туда, куда он пришёл со штыком, и посмотрим, чей довод весомее для голодного.
План был красив и прост. Америка объявит на всю Европу — на всю, без изъятия, и на западную свою, и на восточную русскую, что готова помочь. Дать денег, много денег, на восстановление, всем, кто разорён, без разбору, по-христиански, по-соседски. Кредиты, товары, машины — всё, чего у изголодавшейся Европы нет, а у Америки в избытке. И под этой щедрой, безукоризненной вывеской помощи скрыт был расчёт, простой и острый: тот, кто берёт деньги, тот и глядит на дающего. Кто сядет на американский кредит, тот отвернётся от Москвы, потому что нельзя сидеть на двух хлебах разом. И русский круг, эта его новая затея, пять стран, стянутых в один узел, этот круг Даллес надеялся расковырять деньгами изнутри: посулить каждому из пятерых столько, что тот дрогнет, польстится и потянется на запад, к деньгам, прочь от нищей Москвы.