Гость взял бумагу, вчитался, и лицо его, кислое, обиженное, стало понемногу проясняться. Он был купец в душе, как всякий представитель малого торгового народа, и цифры на него действовали вернее слов. Завод. Общий, но на его земле. С чужими деньгами и чужими машинами, а его. Это была не соха. Это было будущее, которого он так ревниво искал.
— Это… это другой разговор, господин Молотов, — сказал он, и обиды в голосе уже не было. — Отчего же нам сразу не сказали про завод?
— Оттого, что всему свой черёд, — сказал Молотов. — Круг только пошёл. Сперва надо, чтоб он заработал на том, что есть, а завод — дело не быстрое, его строить год-два. Сказали бы сразу — вы бы сидели и ждали завода, а хлеб бы не растили. А так — растите хлеб, богатеете, и завод вам строится. Одно другому не помеха, а подмога.
Он проводил гостя, и гость уходил присмирев, унося намётку завода, но обиду, Молотов это видел, унёс не всю. Что-то осталось на дне, притихшее, спрятанное за расчётом: взял завод, покорился выгоде, а в глазах не благодарность, а трезвый холодок купца, которого переторговали. Такой не побежит к чужому, покуда здесь ему выгоднее, но и своим не станет, и любить не будет, и чуть выгода качнётся, оглянется. Молотов это понял и отметил про себя: связан — да, а приручён — нет; такого держать на глазу.
А что чужой уже подбирался к венгру — это Молотов знал доподлинно, и оттого разговор про завод вёл не наобум, а бил в точку. Донесли ему: заокеанский, через третьи руки, через нейтралов, через тихих людей без верительных грамот, уже пробовал венгра на зуб. Сулил деньги. Большие деньги, кредит, помощь, не задаром, разумеется, а с тем, чтоб венгр глядел на запад, а не на восток, чтоб откололся потихоньку от круга, стал щёлочкой, в которую потом можно будет запустить палец. И венгр, обиженный своей «сохой да рудником», был как раз тем, на кого такой посул мог лечь. Гордость уязвлена, а тут — деньги, да ещё под разговоры о свободе и равенстве.
Вот отчего Молотов не отмахнулся от венгерской обиды, не осадил гордеца, а выложил ему завод. Потому что знал: обиду эту сейчас же перекупит чужой, ежели её не унять своим. Против американских денег красивыми словами не навоюешь: против денег надо ставить деньги, против посула — посул, только повесомее и повернее. Американец сулит кредит под кабалу — а мы даём завод в собственность. Американец манит свободой на словах — а мы даём выгоду на деле, ту самую, что уже в кармане, а не за морем. И венгр, посчитав, выбрал верное: синицу в руке против журавля за океаном. Так и должно было выйти, и вышло, но вышло не само собой, а оттого, что Молотов знал про чужой посул и успел перебить его своим. Прозевал бы — и была бы трещина.
Оставшись один, Молотов подошёл к окну.
Он думал о том, что вот так, по человеку, по обиде, по цифре, и держится этот круг, и держаться будет, покуда есть кому считать и вовремя латать трещины. Не силой держится, на силе далеко не уедешь, а тем, что всем в нём выгоднее оставаться, чем бежать. Венгр пороптал и остался, потому что посчитал. И чех остался, и поляк, и немец, все посчитали, и у всех вышло, что в круге прибыльнее. А что все нити при этом сходятся в Москву, что московский банк держит их всех на тихом крючке, про то они, может, и догадываются, а сделать ничего не могут, да и не хотят, покуда выгодно.