А за океаном, в далёкой холодной Москве, о которой Даллес в этот час думал с невольным, злым уважением, тот, на чью старость ему велено было ставить, жил, работал и делал своё дело, и не ведал, что за морем двое немолодых людей только что признали его первенство и, не сумев перебить его ни бомбой, ни долларом, положили ждать его смерти, как ждут единственного средства против того, кого нельзя одолеть при жизни.
Глава 6 Твердый рубль
Денег к концу войны развелось в стране без счёта, а весу в них осталось чуть, и Сталин знал это давно, да до поры терпел, потому что на войне не до денег. Война сама себе закон: ей нужны снаряды, хлеб, солдатские сапоги, а крепкий рубль ей без надобности, рубль на войне печатают, сколько велит фронт, и не спрашивают, чем это отзовётся после. Вот и напечатали. За четыре года станок в Гознаке не остывал, и лёгкой этой, ничем не подпёртой бумаги набралось куда больше, чем было на неё товару, и оттого деньги эти обесценились, полегчали, как лёгок бывает разбухший в воде хлеб: с виду его много, а сытости в нём нет.
Теперь война кончилась. И то, что на войне терпелось, в мире терпеть стало нельзя.
Сталин это видел по цифрам, что ложились ему на стол, но ещё вернее — по тому, как жил на эти деньги простой человек. Была в стране двойная цена, и в этой двойной цене пряталась вся беда. По карточке, по пайку, хлеб и прочее шли дёшево, по довоенной почти цене, но карточка давала мало, впритык, чтоб не помереть. А что сверх карточки, что на рынке, на базаре, в коммерческом магазине, то шло дорого, в разы дороже, и вот эту-то дорогую цену и заламывал рынок, потому что товару было мало, а денег на руках много. И выходило, что рабочий получал свою честную получку, а купить на неё сверх пайка почти ничего не мог: понесёт на базар, а там за буханку ломят столько, что вся получка тает на глазах.
А кто на этой двойной цене жирел, того Сталин тоже знал. Спекулянт. Тот, кто скупал дешёвое и перепродавал дорогое, кто сидел на мешках наличности, скопленной за войну на чужой нужде, на голоде, на карточке, перекупленной у голодного за полцены. Пока стоял этот бардак с деньгами, спекулянт был царь: у него мешок, а мешок в такое время сильнее головы и рук. Рабочий с получки жил впроголодь, а мешочник, ничего не производя, катался как сыр в масле, потому что держал в кулаке ту самую лёгкую, разбухшую деньгу, которой у него было навалом.
Это надо было кончать. И Сталин решил, что кончать будет теперь, этой осенью, чтоб к зиме управиться, а под Новый год встать уже на твёрдую ногу. Он вызвал Зверева.
Зверев приехал вечером, с портфелем, и портфель у наркома финансов был не то что у иных, не для важности, а рабочий, потёртый, набитый бумагами так, что застёжки не сходились. Был Зверев человек сухой, костистый, немолодой, с лицом усталым и упрямым, из тех счётных людей, что цифру любят больше слова и словам не верят, покуда не сойдётся баланс. Он и говорил как считал, скупо, по делу, без округлостей, и Сталин его за это ценил: Зверев не льстил, не бодрился попусту, а клал на стол то, что есть, хоть бы оно было и неприятно.