Зверев ушёл, унося в портфеле начало большого перелома, а Сталин остался в кабинете один и сразу придвинул чистый лист. Он стал писать приказ о тайне, коротко, жёстко, теми глухими словами, какими пишут про дело, где всякая обмолвка равна измене, а внизу, отдельно, для памяти, пометил, кого над этой тайной поставить. До Нового года оставалось меньше, чем нужно на такое дело, и потому медлить было нельзя ни дня.
Глава 7
Самая большая армия в мире возвращалась домой, и это было дело не менее трудное, чем сама война, а по иным статьям и труднее, потому что войну эту армия выиграла, а всякий победитель, идущий с войны домой, ждёт, что дома его встретят по-победному, и горе тому хозяину, который встретит его худо.
Сталин думал об этом всё чаще по мере того, как одна за другой шли к нему сводки о демобилизации. Цифры были огромные, такие, что за ними уже не виделось людей, а виделась стихия: миллионы, эшелоны, потоки, катящиеся с запада на восток, из Германии, из Польши, из недавних окопов — по домам. И вот эта-то стихия, если пустить её самотёком, могла натворить бед не меньше вражеского прорыва.
Он это видел ясно, яснее иных, кто радовался одному тому, что война кончилась и солдат едет домой. Едет, да. А куда едет? В ту деревню, где мужиков повыбило, где его, может, и ждут, а работать негде, потому что и лошадей нет, и хозяйство порушено. Или в тот город, где его угол за войну заняли, где на завод не враз возьмут, где жить негде, кроме барака. Отвоевал человек четыре года, шёл на смерть, брал чужие столицы, а вернулся — и оказался лишним, неприкаянным, с медалями на груди и без крыши над головой. Вот из таких, обиженных, обманутых в своём законном ожидании, и заводится в стране самая опасная закваска. Не из голодных даже, а из оскорблённых. Потому что голодного накормишь, и он утих, а оскорблённый победитель помнит долго.
Сталин знал, что так бывало не раз в истории, и знал наперёд, чем это грозит, и оттого положил себе, что вот этого — армии, брошенной после победы на произвол, — он не допустит. Победителя надо встретить. Не речью, речь он и сам себе скажет, а делом: жильём, работой, местом в жизни. И встретить не как-нибудь, а обдуманно, наперёд, покуда стихия ещё катится, а не после, когда она уже разлилась.
Времени было в обрез. Зима стояла на пороге, а зима — плохой советчик человеку без крыши: летом бесприютный перебьётся, зимой затоскует и озлобится вдвое. Значит, главные волны надо было встретить до холодов, успеть подвести под них и дома, и работу, покуда не ударили морозы и не развезло дороги. Оттого Сталин и торопился, и оттого вызвал того, кто держал в голове всё хозяйство страны разом.
Он вызвал Вознесенского.
Вознесенский был из молодых, из тех, кого Сталин двигал вверх за ум, и ум у него был особенный, плановый, счётный, обнимавший разом всё хозяйство страны, как шахматист обнимает взглядом доску. Он держал в голове балансы: сколько чего производится, сколько куда идёт, где недостача, где излишек, и говорил цифрами так же свободно, как иной словами. Но был у него, при всём уме, один изъян, который Сталин за ним примечал: Вознесенский любил свой план, как мать любит дитя, и всякое вторжение в план, всякую ломку его стройности переносил болезненно, будто трогали живое.