Пять дней назад русские высадились в Ловийсе. Об этом он узнал двадцать седьмого из телефонограммы штаба батальона, скупой и невнятной: «Десант противника на южном побережье. Сохранять позиции. Подробности следуют». Подробности не последовали. Телефон проработал ещё два дня, потом замолк — не обрыв провода, а тишина коммутатора в Выборге, как будто там некому стало снимать трубку.
Рация оставалась. По ней долетали обрывки: русские перерезали шоссе… резервы из Лахти контратакуют… отбиты… снова атакуют. Потом: шоссе по-прежнему у русских, подходят танки. А потом — приказ из Миккели, от самого маршала: «Удерживать Линию. Помощь будет.»
Помощь. Лайне стоял у амбразуры и думал: откуда? Арифметику он знал не хуже штабных. Резервисты из Оулу и Тампере добирались до перешейка через Хельсинки, по железной дороге. Дорога шла через Ловийсу. Ловийса у русских. Значит — кружным путём, через Миккели и Лаппеенранту, двое суток вместо десяти часов. Если русские не перережут и этот маршрут.
Дот «Sk-5», один из семнадцати на его участке. Метр двадцать бетона, четыре слоя арматуры, амбразура на восток — на лес, на просёлок, по которому должны были прийти русские. Пулемёт «Максим», финский, переделанный, с водяным охлаждением, стоял на станке за бронещитком. Двадцать лент по двести пятьдесят патронов. Хватит на день тяжёлого боя. На два, если жать на гашетку с перерывами.
Но русские не шли. Танки подъезжали к нейтральной полосе, стояли с четверть часа, разворачивались и уезжали обратно. Пехота — далеко, за лесом, в окопах. Ни одной цепи, ни одной атаки. Зачем? Зачем лезть на бетон, когда можно подождать, пока гарнизон доест последнюю банку тушёнки?
Лайне выходил из каземата, садился на бревно у стены, курил. Табак ещё оставался — и это было, пожалуй, единственное, чего хватало без оговорок. Солдаты сидели неподалёку — кто дремал, привалившись к мешкам с песком, кто чистил оружие с тем тщательным упорством, какое бывает у людей, которым нечего делать, но невыносимо сидеть без дела. Ефрейтор Мяккинен раскладывал пасьянс на ящике из-под гранат. Карты были засаленные, с загнутыми углами. Мяккинен переворачивал их медленно, сосредоточенно, будто от следующей карты зависело что-то большее, чем пасьянс.
— Нейтральная полоса, — сказал рядовой Туоминен, не вставая с места. Лежал на спине, заложив руки за голову, глядел в серое небо. — Тихо.
— Тихо, — согласился Лайне.
Туоминен помолчал. Покатал травинку в зубах.
— Капитан, а почему они не атакуют?
— Потому что не надо. У них другая задача.
Туоминен приподнялся на локте, посмотрел в сторону нейтральной полосы — серо-бурая земля, два ряда проволоки, которую обе стороны минировали три года, а теперь обстреливали без всякой цели.
— Тогда зачем мы тут?
Лайне не ответил. Хороший вопрос. Пожалуй, лучший за все четыре дня. И ответ, который у Лайне был — «затем, что приказали», — не годился для девятнадцатилетнего парня из Тампере, у которого мать и две сестры и в кармане недописанное письмо. Да и для самого Лайне, если честно, тоже не годился.