Месяц назад этот человек должен был погибнуть.
Сергей помнил. Пятнадцатое декабря тридцать восьмого — испытательный полёт И-180, первый опытный экземпляр, недоведённый двигатель, отказ на взлёте. В другой истории Чкалов разбился при посадке — не дотянул до полосы, врезался в кучу строительного мусора на окраине аэродрома. Погиб на месте. Тридцать четыре года, жена, трое детей, похороны на Красной площади, урна в Кремлёвской стене.
Здесь — Сергей отменил тот вылет. За неделю до назначенной даты вызвал Поликарпова, посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и сказал: «Двигатель не готов. Полёт переносится. Без моего личного разрешения — ни один прототип не поднимается в воздух». Поликарпов побледнел, но спорить не стал. Чкалов — спорил. Рвался, матерился, звонил в наркомат, требовал допуска. Не получил. Двигатель доработали за три недели, и первый полёт состоялся пятого января — без отказов, без аварий, штатно. Чкалов сел, вылез из кабины и сказал механику: «Летает, сука. Хорошо летает».
Сейчас он обернулся на звук шагов, увидел Сергея — и выпрямился. Не вытянулся по стойке «смирно», как военные, — просто расправил плечи и убрал руки из карманов. Чкалов не боялся Сталина. Уважал — да, ценил — да, но не боялся, и это было видно по тому, как он стоял: свободно, без напряжения, без суетливости.
— Товарищ Сталин. Не ожидал.
— Валерий Павлович. — Сергей пожал ему руку. Ладонь — жёсткая, горячая, с мозолями от штурвала. — Как машина?
Чкалов оглянулся на И-180, и его лицо изменилось — стало мягче, как у человека, который смотрит на что-то одновременно прекрасное и мучительное.
— Машина — зверь. Скороподъёмность — лучшая из всего, на чём я летал. Маневренность — бог. На вертикалях рвёт всё, что есть у немцев. Мотор М-88 тянет, как бешеный.
Пауза. Сергей ждал. Он знал, что у Чкалова есть «но» — потому что у И-180 всегда было «но».
— Но.
— Но, — Чкалов провёл ладонью по капоту, как гладят больную лошадь. — На серийных машинах — не так. Я летал на третьем опытном, вылизанном. А то, что выходит с завода в Горьком… Я разговаривал с заводскими лётчиками. Облёт серийных — лотерея. Двигатель перегревается на форсаже, маслосистема течёт, капоты подогнаны криво — на скорости начинает трясти. Одна машина из трёх — с дефектом.
— Одна из трёх, — повторил Сергей.
— Это не конструкция. Конструкция — гениальная. Это завод. Культура производства. Шаблоны, допуски, контроль. Николай Николаевич рисует самолёт для идеального завода, а завод — не идеальный. Он даже не средний. Он — советский.
Чкалов сказал это без злости — с горечью человека, который любит своё дело и видит, как его портят. Сергей кивнул. Он знал проблему — знал её лучше, чем кто-либо в этом ангаре, потому что видел эту же проблему в двадцать первом веке, в другой стране, в другой армии. Разрыв между чертежом и конвейером, между замыслом и исполнением.
— Валерий Павлович, я приехал не машину смотреть. Я приехал вас слушать.
Чкалов удивился — и не скрыл этого. Брови вверх, быстрый взгляд, короткая пауза.
— Меня?