Это было важно, может быть, важнее всего остального. Сергей знал: в условиях гонки за количеством качество страдает первым. Заводы, получив жёсткие планы, начинают гнать вал любой ценой, закрывая глаза на брак, на отклонения от рецептуры, на нарушения технологии. Порох, изготовленный с нарушением технологии, — не просто плохой порох. Это порох, который может не выстрелить. Или выстрелить не так.
А когда девятидюймовое орудие стреляет «не так», от расчёта остаётся мокрое место.
* * *
Когда последний из одиннадцати вышел, Сергей остался один. Поскрёбышев заглянул, молча, вопросительно, и Сергей покачал головой: не сейчас. Дверь закрылась.
Он встал, подошёл к окну. Кремлёвский двор, белый, пустой, с чёрными дорожками, расчищенными от снега. Часовой у ворот. Ворона на зубце стены, неподвижная, нахохленная, как маленький чёрный памятник зиме. Небо низкое, серое, давящее, как потолок в камере. Февраль в Москве — месяц, когда кажется, что зима никогда не кончится, что солнце больше не взойдёт, что мир навсегда останется серым и холодным.
Три часа совещания. Четырнадцать пунктов. Десятки приказов, которые Поскрёбышев уже разносит по телефонам наркоматам, заводам, институтам. Машина заработала. Медленно, со скрипом, с пробуксовкой, но заработала.
А в голове — простая арифметика, от которой было тошно.
Мобилизационная потребность: сто шестьдесят восемь тысяч тонн пороха в год. Текущее производство: неполных пятьдесят тысяч. Дефицит: сто двадцать тысяч тонн. Даже если удвоить производство к сороковому году (а это потребует чуда), дефицит останется. Семьдесят тысяч тонн. Миллионы снарядов, которые нечем зарядить. Миллионы выстрелов, которые армия не сможет сделать.
И если (когда) в сорок первом начнётся война с Германией, и если (когда) западные заводы окажутся в зоне боевых действий…
Сергей знал, что будет. В его истории — потеря восьмидесяти пяти процентов пороховых мощностей в первые три месяца войны. Цифра, которую он помнил приблизительно, но даже приблизительная вызывала холод в позвоночнике. Восемьдесят пять процентов — не провал. Катастрофа. После которой советская артиллерия замолчала на месяцы, и немцы, с их шестьюстами тысячами тонн пороха в год, давили огнём, не встречая ответа.
Здесь, в этой истории, он мог изменить кое-что. Не всё, но кое-что. Ускорить Пермь. Ускорить Казань. Форсировать централит. Начать эвакуацию оборудования заранее, не в сорок первом, когда немцы будут у ворот, а сейчас, в тридцать девятом, пока есть время. Дублирующие производства на Урале, в Сибири, туда, куда немецкие бомбардировщики не долетят.
Но всё это — годы работы. А до Финляндии — месяцы.
И вот здесь — снаряды. Те самые царские снаряды на складах Кронштадта. Четыре тысячи бронебойных, готовых, годных, ждущих только нового заряда. Заряд — десять-пятнадцать килограммов пороха на один выстрел из шестидюймовой пушки. Больше для восьми- и девятидюймовых. На все четыре тысячи — несколько десятков тонн. Десятков, не тысяч. Это посильно. Даже для нынешней задыхающейся пороховой промышленности.