Я мысленно открыл «историю болезни». Случай с княгиней Воронцовой. Обстоятельства были схожи: полное опустошение Сосуда, состояние, которое местные врачи назвали бы клинической смертью, а затем — мощный, спасительный приток Живы.
Восстановление тогда заняло… пару часов? Глубокий сон, и я снова был в строю.
Но на этот раз — целые сутки. Полный день, вычеркнутый из жизни. Непозволительная роскошь.
Первое и самое логичное предположение: проклятье адаптируется. Это не статичный кусок кода. Это живая, паразитическая сущность. Оно учится. Оно эволюционирует.
Оно увидело мой метод «перезагрузки» через полное истощение и решило установить… более длительную последовательность запуска. Защитный механизм, чтобы сделать меня более уязвимым после каждого «воскрешения».
Или, наоборот, оно слабеет?
Как умирающий двигатель, оно требует больше времени и усилий, чтобы провернуться. Цикл перезарядки становится длиннее, мучительнее. Второй вариант казался… слишком оптимистичным. Оптимизм — это роскошь для тех, у кого на душе не висит паразитический бог смерти.
Нужно было проанализировать изменения.
Мои некромантские способности, без сомнения, росли. «Реанимация» Ветрова была грубой, силовой работой…
Но контроль, который я продемонстрировал с призраком в моей квартире, точность связывающей руны, которую я наложил на охранников… это была работа мастера, а не подмастерья.
Мои целительские навыки тоже обострялись. Скорость и эффективность, с которой я разобрался с паразитом Ольги… это было за гранью простой интуиции.
Итак, оба полюса моей силы — светлый и тёмный — становились мощнее. Но система, которая их связывала… само проклятье… становилось более нестабильным, более непредсказуемым.
И это привело меня к последней, самой тревожной гипотезе. Той, к которой мой разум возвращался снова и снова, как мотылёк к чёрному пламени.
Что, если они неразделимы? Что, если проклятье — это не просто контейнер для двух противоборствующих сил?
Что, если это — конвертер? Симбиотический двигатель, который питается самим конфликтом между жизнью и смертью? Что, если, усиливая свою некромантию, потакая своей истинной природе, я одновременно кормлю и усиливаю то самое проклятье, которое пытаюсь сломать?
Это означало бы, что каждый шаг, который я делаю к возвращению своего былого могущества — это шаг к какому-то неизвестному, катастрофическому сбою всей системы.
Это означало бы, что я заперт в идеальном парадоксе: чтобы стать достаточно сильным для разрушения проклятья, я должен сначала сделать его нерушимым.
Ход моих мыслей, уходящий в довольно неприятную бездну, был прерван.
Дверь кабинета открылась, и на пороге появился Пётр Александрович Сомов. Он выглядел… старше. За одни сутки вес власти лёг ему на плечи, оставив тени под глазами и новые морщинки в уголках рта.
— Святослав, — выдохнул он с облегчением. — Слава богу, вы очнулись. Нам нужно поговорить. Срочно.
Глава 2
В голосе Сомова смешались облегчение и тревога.
— Проходите! Как вы себя чувствуете? Нас всех вчера изрядно напугали! — говорил он, пока я поднимался и проходил в кабинет.