— Я ем гру-унт! — Костомар подбадривающе поднял большой палец вверх, его тон был полон оптимизма. «Наш-то точно справится!»
— Думаешь, выдержит? Ну что ж, попробуем. Отойди на всякий случай. Если он взорвётся, эктоплазматические ошмётки потом неделю от стен отскребать придётся.
Я закатал рукава и положил обе руки на полупрозрачные плечи призрака. Холод прошил до самых костей — температура эктоплазмы всегда ниже окружающей среды градусов на десять-двенадцать.
Пальцы начали неметь, но я не убрал их.
Сколько Живы влить?
Я быстро просчитывал варианты. Это была не просто медицинская процедура, а калибровка неизвестного, потенциально нестабильного механизма.
Слишком мало — и импульс просто не пробьёт его ментальный блок. Слишком много — и я перегружу его хрупкую эфирную матрицу, превратив потенциального союзника в горстку светящейся пыли.
Для реанимации человека я бы использовал один-два процента. Но призрак — не человек. Его структура иная, восприимчивость к энергии жизни — в разы выше.
Три процента. Я принял решение. Этого должно хватить для мягкого перезапуска сознания, но не должно повредить саму структуру.
Сконцентрировавшись, я начал медленно, очень осторожно переливать жизненную силу из своего Сосуда в его призрачное тело. Ощущение было странным.
Это было похоже на переливание тёплой, густой воды из одного сосуда в другой, только сосуд-получатель был сделан из чистого льда.
Жива текла по моим рукам золотистыми, едва заметными струйками, видимыми только в моём некромантском зрении. Она проникала в его эктоплазму, растекалась по призрачному телу, как контрастное вещество по сосудам, заполняя пустоты и восстанавливая повреждённые участки его ауры.
Процесс занял около минуты. Я уже начал думать, что мой диагноз был неверным, что ничего не происходит, как вдруг…
Призрак засветился.
Ярким, чистым, почти ослепительным белым светом. Сияние было настолько интенсивным, что мне пришлось зажмуриться. Даже через прикрытые веки я видел, как вся кухня на мгновение залилась светом.
С его полупрозрачной фигуры начала спадать какая-то тёмная, почти материальная плёнка. Она отслаивалась кусками, как скорлупа с варёного яйца или старая, потрескавшаяся краска со стены.
Каждый кусок, отвалившись, растворялся в воздухе с тихим, едва слышным шипением.
Призрак вдруг глубоко вздохнул. Это был странный, неестественный жест для существа, которое не нуждается в дыхании.
Его грудь поднялась и опустилась в такт этому несуществующему вдоху. Веки, до этого застывшие, дрогнули и открылись.
И…я увидел глаза. Ясные, осмысленные.
— Спасибо, доктор! — произнёс он совершенно нормальным, интеллигентным голосом с лёгким, едва уловимым офицерским говором. — Вы вернули мне разум! Я снова могу мыслить ясно!
— Всегда пожалуйста, — кивнул я.
Призрак тем временем поднялся с кресла, и я наконец смог рассмотреть его получше.
Высокий — под метр девяносто.
Широкие плечи, идеальная военная выправка, которая сохранилась даже в его призрачном состоянии. Возраст на момент смерти — около тридцати пяти лет.