Ксавьерр перестал улыбаться. Его взгляд стал серьёзным, почти тяжёлым, будто он собирался сказать что-то, от чего нельзя будет отмахнуться шуткой.
— Я надеюсь, это будет не только зима, Сина, — произнёс он ровно, но в этом ровном голосе звенело что-то такое, что заставило её перестать прятаться за иронией. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Сегодня. Завтра. Всегда.
Тишина повисла между ними, густая, как пар над горячей чашкой, и в этой тишине Сина вдруг поняла: он не шутит. И не ищет оправданий. Он просто говорит то, что есть.
Она сделала глубокий вдох, будто собиралась нырнуть в холодную воду, и выдохнула одно-единственное слово:
— Да.
И это «да» было не капитуляцией и не уступкой — это было обещание. Не ордену, не долгу, не страху. А человеку, который лежал рядом и смотрел на неё так, будто в этом взгляде он держал весь свой мир.
Дождь за окном всё стучал и стучал, но здесь, в комнате, было тепло. Пламя в камине давно погасло, но его тепло ещё держалось в воздухе, смешиваясь с запахом трав, дерева и чего-то тихого, домашнего — такого, о чём Сина давно перестала мечтать.
А за стенами крепости уже просыпалась жизнь: где-то хлопали двери, звенели шпоры, раздавались отрывистые команды. Мир не остановился. Он ждал их. Но ещё несколько мгновений они могли позволить себе не выходить за порог этой комнаты — туда, где всё снова станет «командор и ведьма», «долг и опасность», «свои и чужие».
Здесь же они были просто Ксавьерром и Синой. И этого пока было достаточно.