Он кивнул, будто принимая не вводные, а приговор.
— Одержимых не возвращают, — произнёс он ровно, без пафоса, без драмы. — Его нужно ликвидировать, чтобы спасти тех, кто ещё жив.
Рядом подтянулись офицеры, начали набрасывать план: подобраться к мальчику, отвлечь, ударить точно и быстро. Время было против них — демон в неокрепшем теле мог сорваться в неконтролируемую ярость в любую секунду.
— Главное — дистанция. Не дать ему расширить зону призыва. И не дать заложникам попасть под удар, — говорил один, чертя пальцем на пыли схему.
— Подтянем арбалетчиков. С флангов — по сигналу. Нужно, чтобы кто‑то отвлёк его внимание, — подхватил второй.
Они говорили быстро, рублено, как люди, которые знают: лишние слова сейчас — это секунды, которые могут стоить жизней.
Сина, всё это время державшаяся чуть позади, резко шагнула вперёд, обрывая обсуждение одним коротким вопросом:
— А если попробовать переговоры?
Все на секунду замолчали. Даже пламя будто притихло.
Ксавьер медленно повернул голову. Он смотрел на неё не с раздражением, не с высокомерием — а так, будто она предложила остановить лавину словами.
— Это никогда не работает, — сказал он тихо. Не грубо, не зло — в этом голосе была не жестокость, а боль от слишком большого количества повторений. Он уже хоронил мальчика. Он знал, как это заканчивается.
Сина не отступила, но и не стала спорить на повышенных тонах. Она просто выдержала этот взгляд — тяжёлый, усталый, привыкший к потерям.
— Значит, мы должны успеть до того, как перестанет работать, — сказала она спокойно. — Пока в нём ещё есть он сам.
Ксавьер чуть прикрыл глаза — на мгновение, не дольше. Будто пытался удержать внутри не только жар, но и эту надежду, которая сейчас казалась ему опасной роскошью.
Потом снова открыл, и в них снова был только приказ, только план, только то, что можно измерить и контролировать.
— У нас нет времени на «может быть», — произнёс он. — Мы действуем по протоколу.
Офицеры снова заговорили, набрасывая детали.
Сина стояла, слушала, но взгляд её уже не был направлен на них. Он был направлен туда, за баррикаду, где за ящиками прятались заложники, а перед ними стоял мальчишка, которого мир сначала напугал, потом обвинил, а теперь собирался уничтожить.
И она знала: протокол не видит в нём человека. А она должна успеть увидеть — пока ещё можно что‑то сделать.
9. Спор на краю
Они отошли в сторону — туда, где дым был чуть реже, а крики звучали отдалённо, как эхо чужого кошмара. Здесь можно было говорить, не перекрывая рёв пламени, и при этом не мешать строю, который тянулся по площади, будто тонкая нить над пропастью.
Сина не стала ходить вокруг да около.
— Он ребёнок, Ксавьер, — сказала она прямо, глядя ему в глаза, чтобы он не смог просто скользнуть взглядом в сторону и уйти от ответа. — Он запаниковал. Мы не знаем, сколько в нём демона, а сколько — страха. Может, демон ещё не занял всё. Может, там ещё есть он сам.
Ксавьер стиснул зубы, и на секунду в его лице проступила та боль, которую он прятал за приказами и рублеными фразами. Голос сорвался от напряжения, но не от слабости — от того, что приходилось снова и снова вытаскивать из памяти вещи, которые лучше бы забыть.