Она снова посмотрела на Ксавьера. На его лицо, на эти упрямые, слипшиеся кудри, на шрамы, которые пересекали грудь, как линии судьбы. Каждый из них был историей, которую он не рассказывал.
И, возможно, именно поэтому она вдруг почувствовала не раздражение, а усталость. Усталость от того, что сильные люди всегда думают, что должны нести свои истории в одиночку.
«Ладно, — подумала она, уже почти смирившись с тем, что сделает это. — Я помогу. Но не потому что ты командор. И не потому что они приказали. А потому что, если я сейчас уйду, этот жар сожжёт тебя изнутри. И тогда мне придётся объяснять этим серым плащам, почему я не сделала того, что могла. А я ненавижу объяснять очевидное».
4. Диагностика. «Чужое тепло»
Сина склонилась над Ксавьером, и её холодные пальцы едва коснулись его кожи — не на ране, не там, где боль кричала громче всего, а чуть выше, у ключицы, где под тонкой плёнкой тела пряталась настоящая карта его жизни.
Кожа оказалась обжигающе тёплой — не как у больного в лихорадке, а как у углей, которые ещё не погасли, но уже не горят открыто. Сина на секунду задержала дыхание, будто боялась, что жар перекинется на неё, впитается в кости и начнёт шептать чужие приказы.
Она почувствовала, как под её пальцами, прямо под кожей, вздрогнула мышца — не от боли, а от чужого прикосновения, от которого тело отвыкло. И Сина вдруг осознала с какой-то горькой ясностью: он не позволил бы этого никому. Ни одному человеку в этой крепости. Только ей — и только потому, что у него не осталось выбора. И от этого осознания ей стало не легче, а тяжелее, потому что доверие, вырванное необходимостью, не было доверием. Оно было пленом. И всё же его кожа под её пальцами была настоящей, живой, горячей — и она не могла заставить себя убрать руку.
— Ты будто из кузницы сбежал, — пробормотала она, не столько ему, сколько себе, чтобы удержать голос ровным. — Только вот кузнец у тебя был с дурным вкусом.
Ксавьер не ответил. Только ресницы дрогнули, как у человека, который изо всех сил старается не выдать, насколько больно от самого лёгкого прикосновения.
Сина видела это колебание ресниц — тяжёлых, тёмных, казавшихся почти неуместными на этом жёстком, обветренном лице. Глаза, которые привыкли смотреть на людей сверху вниз, насквозь, с приговором, сейчас были зажмурены, и в этой зажмуренности было что-то детское, беззащитное, что она не ожидала увидеть у командора ордена. Она отвела взгляд — не потому что было неприятно, а потому что было слишком похоже на то, что она видела у своих пациентов в лазарете: момент, когда человек перестаёт быть чином, именем, должностью и становится просто телом, которому больно.
Она повела пальцами ниже, вдоль рёбер, осторожно, будто шла по краю обрыва. Под кожей чувствовалось не просто напряжение мышц — там жила отдельная сила, плотная, тяжёлая, чужая. Она текла, как расплавленный металл, и пыталась найти выход в каждом шрамчике, в каждой старой отметине. Сина знала этот ритм: он не принадлежал телу. Он был навязан.
Она знала и другое: каждый шрам под её пальцами имел свою фактуру — одни гладкие, как старый шёлк, другие бугристые, с твёрдыми краями, как оплавленное железо. Она угадывала на ощупь, какие из них оставлены клинком, какие — когтём, а какие чем-то, чему не было названия в человеческом языке. И на каждом её пальцы задерживались на долю секунды дольше, чем нужно для осмотра, — не из любопытства, а из какой-то непрошеной, невозможной потребности запомнить: вот здесь его не убили. Вот здесь тоже. Вот здесь он выжил, и она сейчас лечит того, кто мог бы отправить её на костёр, — и её руки не дрожат. Почти не дрожат.