Сина остановилась на пороге и на секунду замерла, как зверь, который чует ловушку. Ей вдруг стало тесно — не от размеров комнаты, а от того, как эти размеры совпадали с другими, старыми воспоминаниями.
Она знала такие комнаты. В Кругу магов у них были общие спальни, и все остальные залы тоже были общими: там всегда было шумно, всегда можно было спрятаться в толпе, затеряться в чужих голосах. Одиночные камеры полагались только в наказание.
И сейчас, стоя здесь, она вдруг поняла: это та же камера, просто с занавесками и без решётки на окне.
«Очень мило, — подумала она с едкой усмешкой, которая сейчас была ей нужна как щит. — Даже постарались сделать так, чтобы я не догадалась, что меня заперли. Как будто вежливость может скрыть клетку».
Она сделала шаг внутрь, потом ещё один, будто проверяя, не щёлкнет ли где‑то невидимый замок. Ничего не щёлкнуло. Но тишина здесь была слишком аккуратной, слишком правильной.
Сина закрыла дверь — не чтобы отгородиться от мира, а чтобы не видеть коридора, похожего на туннель, ведущий обратно к инквизиторам.
Клаустрофобия накатывала не как паника, а как холод, который пробирается под кожу и заставляет плечи сжиматься, будто можно стать меньше и незаметнее.
Она невольно вспомнила одиночную камеру, где оказалась после очередного побега: там не было занавесок. Там была голая стена, тусклый светильник, который никогда не гас, и звук собственных шагов, который возвращался к ней эхом, как чужой голос.
Тогда она часами стояла у двери и слушала, как снаружи ходят стражники, и думала, что хуже всего не боль, а то, как тишина начинает говорить с тобой, если ты остаёшься с ней слишком надолго.
— Не начинай, — прошептала она себе, почти вслух, чтобы услышать собственный голос и убедиться, что он ещё не сорвался на шёпот. — Это не камера. Это… временное неудобство.
Она подошла к окну, чуть отодвинула занавеску. За стеклом мерцали огни Гавани, редкие силуэты флаеров скользили по небу, как тени птиц, которым не дают сесть. Город был там, снаружи, — живой, шумный, настоящий. А здесь, внутри, было слишком тихо.
Сина заставила себя отойти от окна, села на край кровати, но тут же встала — сидеть казалось неправильным, будто она уже смирилась с тем, что никуда не уйдёт.
Вместо этого она начала ходить по комнате, медленно, меряя шагами расстояние от стены до стены. Четыре шага. Пять, если чуть растянуть шаг.
«Достаточно, чтобы не сойти с ума, — с горькой иронией подумала она. — Почти как в клетке для крупной птицы. Главное — не начать биться о потолок».
Она остановилась у стола, посмотрела на склянки. Кто‑то уже позаботился о ней — или о том, чтобы она не могла сказать «мне нечем лечить».
Сина хмыкнула. «Спасибо, — мысленно сказала она невидимым помощникам. — Теперь я официально обязана кого‑то спасти. Очень удобно устроились».
Но мысли снова возвращались к Ксавьеру: к его коже, горячей, как угли, к золотистым прожилкам, которые жили под ней своей жизнью, к демонической метке, холодной и равнодушной, как сквозняк из чужой вселенной.
Драконья кровь. Она знала о ней ровно столько, чтобы понимать: это не дар, это сделка, в которой всегда выигрывает только одна сторона.