1. Выбор без выбора
Сину вели по коридорам гарнизона Инквизиции, и каждый её шаг звучал как приговор — будто камень сам подсказывал страже, куда бить, если она вдруг решит побежать.
А она не решит. Побег в таких стенах — это не дерзость, это глупость. А глупость Сина себе позволяла только в детстве, когда ещё верила, что от беды можно просто убежать. Теперь она знала: беда всегда садится тебе на плечи и едет до самого конца.
Стены здесь были нарочно сделаны так, чтобы ни один звук не вырвался наружу. Не для того, чтобы скрыть крики — их и так никто не слушает, — а чтобы показать: здесь всё под контролем. Даже тишина.
Сина усмехнулась про себя, и усмешка вышла горькой, как настойка из полыни, которую она давала тем, кто слишком верил в «лёгкое исцеление».
«Идеальный порядок, — подумала она, — это когда даже тишина знает своё место».
Серые плащи шли по бокам — одинаково ровные, будто выточенные по одному шаблону. Шаг в шаг, без лишней суеты.
Сина не дёргалась. Дёргаться — значит показать, что тебя можно сломать. А она слишком много раз доказывала, что её ломают, но не до конца. В этом была её едкая ирония: она не была неуязвимой, но была неудобной. Неудобных не любят, но с ними приходится считаться — хотя бы потому, что они не исчезают по команде.
«Как заноза, — мелькнуло у неё в голове. — Вытащить больно, оставить — мешает. Идеальная тактика выживания: быть тем, кого не хочется трогать».
По дороге инквизиторы перешёптывались. Слова летели, как мелкие острые камешки, и попадали точно в незажившие места: «Отступница… еретичка… зачем её вообще сюда привели?»
Сина не смотрела на них, но слышала каждое. Особенно ей нравилось это «зачем». В нём было столько усталой уверенности, будто мир уже всё решил, и ей оставалось только послушно согласиться.
«О, да, — мысленно передразнила она чей‑то скрипучий голос, — зачем нам целитель, который лечит, а не карает? Это же нарушает всю эстетику пыточной».
Её привели не в камеру. Не в пыточную. Не в зал допросов, где на столах лежат аккуратные инструменты, а на стенах висят таблички с инструкциями.
Её привели в личные покои командора. Это было почти хуже. Если бы её бросили в подвал, правила были бы ясны: боль, молчание, ожидание. А здесь правил не было. Здесь их предстояло придумать на ходу — и это пугало сильнее любого кнута.
«Видимо, — с ядовитой усмешкой подумала Сина, — меня сочли слишком ценной для подвала. Или слишком опасной. В обоих случаях это плохой знак».
Ксавьер лежал на ложе, бледный, с перевязанной грудью. Дыхание у него было неровным, будто каждый вдох он выговаривал себе как приказ: «Ещё один. Держи. Не сдавайся».
Сина смотрела на него и пыталась не цепляться за детали, но детали цеплялись сами. Слипшиеся от пота золотистые кудри, которые раньше, наверное, топорщились во все стороны, как у мальчишки, которому вечно говорили «причешись». Широкие плечи, напряжённые даже сейчас, когда он почти не мог ими пошевелить. И шрамы — тонкие, рваные, будто кто‑то специально старался оставить на нём память о каждом ударе.