И ещё она думала о Ксавьерре. О том, как он не дал словам превратиться в обвинение. «Остальное — мой вопрос». Он взял это на себя. Не потому что верил в неё безоговорочно — а потому что знал: если он сейчас отступит, орден начнёт решать за него, и тогда ни у неё, ни у мальчика не останется даже этой тонкой нити.
За стеной кто-то прошёл, шаги затихли. Потом снова раздались — ближе. Сина напряглась, но это был не взлом двери, не отряд для ареста. Просто ночной обход — привычный, равнодушный, вечный.
Убеждая себя, что не происходит ничего нового, что она справится как всегда, Сина крепко сжала в пальцах одну из лент — ту самую, которую сняла первой. Ткань была грубой, тёплой от её кожи, и это ощущение помогало держаться. Она не станет паниковать. Не станет метаться. Она столько раз стояла на краю — и каждый раз находила способ сделать ещё один шаг.
Она закрыла глаза, но сон не шёл. Вместо него приходили голоса: шёпот стражников в коридоре, плач мальчика, собственный голос, звучащий чуть ниже и ровнее, чем обычно. И взгляд Ксавьера — тяжёлый, усталый, в котором было не восхищение, а признание: «Ты сделала то, что я не мог».
И от этого становилось не легче, а страшнее. Потому что теперь она знала: он будет её защищать — и из-за этого его тоже начнут мерить косыми взглядами.
13. На крепостной стене
Утро в гарнизоне не давало передышки: шаги по коридорам звучали громче обычного, двери хлопали резче, будто каждый хотел доказать, что он здесь по делу, а не из любопытства. Сина едва успела расчесать спутанные после ночи пряди и схватить с полки кусок холодного хлеба, когда в дверь ворвался инквизитор-страж — не постучав, не замедлив шаг, будто она уже не имела права на приватность.
— Командор требует тебя немедленно, — бросил он, не глядя ей в глаза, будто боялся встретиться взглядом и увидеть в нём тот самый зелёный свет. — И без фокусов.
Сина невольно сжала пальцы, так что ногти впились в ладонь. Она не успела даже толком собраться с мыслями, не то что с силами. В груди всё сжалось в тугой узел — знакомый, горький, тот самый, что приходит, когда знаешь: сейчас решается твоя судьба.
«Теперь они знают, — крутилось в голове, пока она шла по коридорам под конвоем, пусть и неявным. — Теперь никто не скажет „ошиблась“, „показалось“. Они видели. Слышали. И теперь решат, что делать с демоницей, которая очаровала их командора».
Она готовилась к допросу. К холодной комнате, к столу, уставленному свитками с протоколами, к вопросам, которые бьют не в лоб, а в самое уязвимое. Готовилась к тому, что Ксавьерр будет смотреть на неё как на угрозу — отстранённо, жёстко, без намёка на то, что между ними вообще что-то было, кроме службы.
Но вместо этого её привели на крепостную стену.
Здесь пахло ветром и камнем, и город лежал внизу, как карта, которую наконец-то можно было рассмотреть не в спешке, а спокойно. Над крышами висел лёгкий утренний туман, и солнце только-только начинало пробиваться сквозь него, золотя черепицу и шпили. И посреди этого вида, у невысокого каменного парапета, стоял столик — простой, но накрытый не по-казённому, а по-человечески: горячий хлеб, сыр, тонко нарезанное мясо, кувшин с морсом. И самое неожиданное — накрыто на двоих.