— Не надо, — прошептала она, касаясь пальцами его виска, линии челюсти, будто хотела запомнить, каким он бывает не в броне и не в бою. — Ты не тяжёлый. Ты — тот, кто держит меня, когда всё остальное рушится.
Её пальцы пахли лекарственными травами — полынью, ромашкой, сушёным зверобоем, — и этот запах, привычный ей до последнего листочка, теперь смешивался с его запахом: сталью, кожей, дымом от факелов, и ещё чем-то, чему она не знала названия, но что хотелось вдыхать, запоминать, держать при себе.
Ксавьерр повалил её на кровать — не грубо, но и не бережно, как раньше: это было движение человека, который больше не может стоять на краю и смотреть вниз. Он накрыл её собой, но тут же замер, уперевшись локтями по обе стороны от её головы, будто сам испугался собственной порывистости. На секунду их взгляды встретились, и в его глазах она увидела не приказ и не власть — там была откровенная, почти пугающая уязвимость: «Прости, если я слишком. Но я не могу иначе».
Сина не оттолкнула. Вместо этого она подняла руку и коснулась его щеки — не чтобы успокоить, а чтобы подтвердить: я здесь, я не испугалась. И этого хватило, чтобы его плечи чуть опустились, будто с них свалился невидимый груз.
Она почувствовала под ладонью, как дрогнула мышца у его скулы — едва заметно, на одно мгновение, — и поняла: он не знает, что делать с чужой нежностью. Его лицо привыкло к ударам, к ветру, к чужому страху, но не к прикосновению, в котором нет ни вызова, ни подвоха. И он замер, не двигаясь, будто ждал подвоха от её пальцев, от их лёгкости, от того, что они не требуют ничего, кроме права быть рядом.
Он снова наклонился к ней, но теперь уже не останавливался. Его губы находили её снова и снова, жадно, но не жестоко — в каждом поцелуе было не желание подчинить, а отчаянная попытка поверить, что это не сон, что она правда рядом. Его пальцы скользили по её плечам, по спине, цеплялись за ткань, будто хотели добраться до живого тепла, до той самой точки, где кончается броня из слов и обязанностей.
А она отвечала — не покорно, а на равных. Её руки обвили его шею, притянули ближе, и в этом жесте не было ни слабости, ни капитуляции: она хотела, чтобы он почувствовал, что не один. Она касалась его шрамов, не как чего-то постыдного, а как знаков его пути — сухими, внимательными пальцами, будто читала по ним его историю, и чем больше читала, тем крепче прижималась к нему.
В голове у Сины на миг вспыхнула острая, колючая мысль: «Что я делаю? Он же инквизитор — тот, кто по долгу службы должен видеть во мне угрозу. Тот, кто связан клятвами, которые не оставляют места для слабости. Мы из разных миров, и каждое моё прикосновение — это риск, который может стоить нам обоим слишком дорого».
Она на секунду замерла, и этот миг тишины отозвался в груди тяжестью, будто весь мир снова навалился на неё, требуя остановиться, вспомнить, кто она и кто он. Но тут Ксавьерр чуть отстранился, посмотрел на неё — не с властностью, а с такой откровенной тревогой, будто боялся, что она сейчас оттолкнёт его, скажет, что всё это ошибка. И в этом взгляде не было ни ордена, ни власти — только человек, который столько раз прятал свою боль за приказами и теперь впервые позволил ей увидеть, как ему страшно остаться одному.