Молотову докладывали с мест, и с мест шли вести добрые. На Урал, на завод, что перековывался нынче с брони на тракторы, пришли чешские станки — точные, хорошие, каких своих пока недоставало, и с этими станками дело на заводе пошло вдвое спорее: то, что своими руками пришлось бы налаживать месяцами, чех прислал готовым, отлаженным, потому что в том и была его делянка, его специализация, точная механика. А в обмен чех получил советскую руду и советскую нефть, без которых его хвалёные станки и делать было бы не из чего. И выходило, что чешский станок помогал русскому трактору, а русская руда — чешскому станку, и оба были в прибытке, и оба крепче держались за круг, потому что порознь ни тот, ни другой так бы не сработал.
Как это выглядело на деле, не в сводке, а живьём, можно было видеть на том самом уральском заводе, куда пришли чешские станки.
Пришли они эшелоном, в промасленной бумаге, в дощатых ящиках с чужими клеймами, и когда их выгрузили и распаковали в цеху, Стародуб, тот самый директор, что ещё недавно упирался и звал тракторы корытами, обошёл их кругом, потрогал, поглядел, и крякнул уважительно. Станки были хороши. Точные, чистой работы, с той чешской аккуратностью, что чувствуется в металле, как чувствуется в человеке порода. Таких своих у Стародуба не было и в скором времени не предвиделось, их надо было бы разрабатывать, ставить, отлаживать месяцами, а то и годами, а тут вот они, готовые, привезли и ставь.
— Гляди ты, — сказал Стародуб мастеру, что стоял рядом. — Чех прислал. Хорош, зараза, что говорить. У нас бы такой не скоро вышел. — Он помолчал, обошёл станок ещё раз. — Вот оно, стало быть, как теперь. Мне чех — станок, а я ему, выходит, что?
— А мы ему руду да нефть, Пётр Захарыч, — отозвался мастер, толковый мужик, читавший газеты. — Круг. Он нам станки, а мы ему сырьё. Без нашей-то руды он и станок этот не отольёт, не из чего будет.
— Круг, — Стародуб примерился к незнакомому слову. — Хитро. Он мне готовое шлёт, я ему сырое. И оба при деле. — Он усмехнулся в усы. — А ведь ладно придумано. Я вот на этих станках трактор сделаю вдвое быстрее, чем на своих сделал бы. А трактор — в поле. А чех за это руду получит, чтоб ещё станков наделать. И всем хорошо.
Он поставил чешские станки на выпуск точных частей для трактора, тех, что своими руками пришлось бы вытачивать долго и с браком, и дело на заводе, и без того пошедшее, пошло ещё спорее. То, что было для Молотова строкой в сводке — «поставки чешской точной механики», — здесь, в уральском цеху, оборачивалось живым: точной деталью, скорым трактором, и через трактор — вспаханным полем, хлебом. Круг, задуманный в московском кабинете, доходил сюда железом, которое можно было потрогать, и работал.
Поляк слал уголь, и уголь этот шёл в топки, в домны, на электростанции, грел, плавил, двигал. Немец слал химию и машины. Всё это вливалось в общее хозяйство, помогало восстановлению, латало прорехи, оставленные войной. Круг давал не отвлечённую дружбу, а вещи, которые можно потрогать: уголь, сталь, станки, хлеб. Круг давал хлеб — в прямом смысле и в переносном.