Вот так, по человеку, по привычке, и перековывался завод: трудно, со скрипом, а перековывался.
И понемногу пошло: первый трактор сошёл с конвейера в исходе осени, в стылый уже день, когда над Уралом висело низкое серое небо и порошил первый снежок.
Его собрали в переоборудованном цеху, где ещё вчера, считай, катали броню, собрали первый, опытный, и когда он был готов, весь завод сбежался поглядеть. Стоял он посреди цеха, новенький, крашеный, пахнущий свежей краской и маслом, не грозный танк, а мирный работяга-трактор, и рабочие обступили его, трогали, оглядывали, и лица у них были такие, каких на войне не бывало: не суровые, не сосредоточенные, а какие-то по-детски радостные, гордые.
Завели мотор. Трактор фыркнул, зачихал, потом взял ровно, загудел, и по цеху прошёл не то вздох, не то смешок облегчения, и кто-то крикнул: «Пошёл, родимый!» — и все засмеялись, захлопали.
Стародуб стоял рядом с Брежневым и смотрел на этот первый свой трактор, и лицо у него было такое, какого его подчинённые давно не видели, размягчённое, довольное, почти растроганное.
— Гляди ты, — сказал он тихо. — Пошёл. А я, дурак, два дня не спал, злился. Корыто, думал. А оно вон — живое, работает. И в поле пойдёт, пахать. — Он помолчал и прибавил, уже громче, обернувшись к Брежневу, с той прямотой, что была у него в характере: — Спасибо тебе, товарищ Брежнев. Что не сломал, а повернул. И что растолковал по-человечески, а не приказом. Я ведь упёртый был, ты видал. А ты меня не силком, ты меня умом взял. Молодец. Далеко пойдёшь.
Брежнев улыбнулся, но ничего не сказал, только смотрел на трактор.
А трактор, обкатанный, урчащий, выкатили из цеха во двор, на первый снежок, и он пошёл по заводскому двору, оставляя первый след в свежем снегу, первый мирный трактор завода, который четыре года делал только войну. И рабочие шли за ним следом, гурьбой, и смеялись, и что-то кричали, и было в этом столько простой, чистой радости, что у Стародуба, старого, железного, повидавшего всё, вдруг сдавило горло; и он, чтоб не выдать себя перед своими, насупился и сердито гаркнул, чтоб не толпились без дела, дали машине дорогу.
За трактором пошли панели. Пошёл строительный металл, арматура, балки — всё то, из чего строят дома, растят хлеб, налаживают мирную жизнь. Завод, ковавший меч, перековывался на орало, и оказалось, что это не разжалование, не унижение, а самое достойное дело, какое может быть у завода в мирное время: делать то, чем живёт человек.
Брежнев уезжал в Москву довольный. Дело было сделано, и сделано хорошо, упрямый директор повёрнут, завод повёрнут, первая продукция пошла. Он глядел из окна вагона на проплывающий мимо Урал, на заводские дымы, на первый снег, и думал, что вот, оказывается, какая она бывает, мирная-то работа: не проще военной, а, пожалуй, и потруднее, потому что на войне враг понятный, а тут воюешь с привычкой, с обидой, со страхом человеческим, а всё ж таки хорошая работа, добрая, из которой выходит не смерть, а жизнь: трактор в поле, панель в стену, крыша над головой, хлеб на столе.